Дворец Кинмей считался самым роскошным из дворцовых комплексов пяти домов, и даже его флигель, предназначенный для изоляции больных или осуждённых, поражал великолепием. Белые стены украшала золотая инкрустация, а крышу покрывала блестящая глазурь. На декоративных торцах черепицы красовались резные пионы, балки и перекладины сплошь покрывала яркая роспись.

Пока слуги добродетельной супруги Кин Рейги заносили дорогую утварь, наполняя и без того пышные покои, сама она сидела за письменным столом посреди комнаты и неторопливо выравнивала кончик кисти о край тушечницы. Однако проводив взглядом придворных дам, которые принесли заказанные вещи и удалились, даже не поклонившись, она с силой швырнула кисть на подставку.

— Это какая-то шутка. Я? Должна заниматься переписыванием?

На столе из розового дерева лежали всевозможные учебники и священные тексты, включая «Важнейшие наставления для девиц», большая стопка бумаги, кисть и тушечница. На днях Сейка имела наглость принести всё это со словами: «Пока вы под домашним арестом, почему бы вам не переписать эти книги и не подумать о своём поведении?»

Да. Под домашним арестом. Любимая добродетельная супруга, гордившаяся своей красотой и чувственностью и посещавшая спальню Императора чаще остальных, оказалась заточена в этом флигеле.

Сгорая от унижения, Рейга в очередной раз скрипнула зубами.

«Будь проклята эта мерзкая шаманка! И эта девчонка, забывшая своё место!»

От одного воспоминания о заключительном испытании, состоявшемся три дня назад, у неё всё переворачивалось внутри от ярости.

«Зеркало, являющее истину? Ни за что не поверю! Какую уловку она использовала?»

В жилах Рейги текла кровь практичного дома Кин — притом его боковой ветви, отличавшейся особой деловой хваткой, — и в чудеса она не верила. Она ни на миг не сомневалась, что огонь, охвативший помост и показавший образы и голоса людей, находившихся вдалеке, был обычным обманом.

В конце концов, за долгие годы Анни сотворила немало «чудес» благодаря чужеземным знаниям и диковинным снадобьям. Наверняка и за этой чередой загадочных явлений стояла похожая уловка.

Но даже если оставить это в стороне, Рейга до сих пор не могла поверить: после всех баснословных сумм, которые она заплатила Анни, жадная шаманка говорила о ней как о каком-то одержимом похотью денежном дереве.

«Нет, сейчас мне следует беспокоиться не о репутации. Куда хуже то, что она разболтала, как я тайком подмешивала возбуждающие снадобья в благовония в спальне Его Величества».

Рейга беспокойно мерила шагами комнату, растрёпывая волосы.

Отчаянно пытаясь удержать возле себя мягкого нравом, но осторожного Императора, она годами подсыпала в его курильницу чудесную коноплю. Только благодаря этой траве она и превосходила всех остальных по числу посещений его спальни.

Разумеется, подмешивать снадобья в курильницы императорской опочивальни было тяжким преступлением. Вред, причинённый здоровью монарха, приравнивался к государственной измене, и самым суровым наказанием за это была казнь всей семьи виновной. Вдобавок ей вменяли подкуп чиновников во время церемонии, шантаж девы, покушение на Ко Рейрин и пособничество в убийстве Ген Бушо, некогда претендовавшей на место девы дома Ген.

«Откуда мне было знать, что та ученица придворных дам должна была стать следующей девой дома Ген?!»

Рейга раздражённо цокнула языком, глядя сквозь железные прутья на окне.

Сочтя странным столь бурное проявление чувств со стороны Ген Касуи, она провела собственное расследование и выяснила: ученица придворных дам, от которой она помогла избавиться три года назад, была не кем иным, как старшей сестрой этой девушки. Хотя дом Ген воспользовался властью вдовствующей Императрицы и добился запрета разглашать случившееся, Касуи и талантливая супруга, опекунша обеих сестёр, по всей видимости, неустанно искали тех, кто стоял за испытанием огнём.

«Талантливая супруга всегда держалась так отстранённо, что я решила, будто ей всё равно. Кто бы мог подумать, что она оставляла меня на свободе лишь до тех пор, пока не раздобудет неопровержимые доказательства».

Теперь, оглядываясь назад, Рейга понимала, что именно происшествие трёхлетней давности стало причиной её падения. Не следовало навлекать на себя гнев талантливой супруги, устраивая испытание огнём. И уж точно не следовало объединяться с такой недальновидной дурой. Это она была готова признать.

«Но если подумать, в отличие от этой идиотки, нравственной супруги, у меня есть богатство. Потому-то я и отделалась всего лишь домашним арестом. Казни я уже избежала. Ещё есть возможность выбраться отсюда».

Рейга схватила со стола лист бумаги и впилась в него ногтями, превратив в смятый комок. Верно, чтобы вернуть утраченное положение, опальной супруге требовалось вовсе не покаянное письмо.

Ей требовались деньги.

Одним взмахом она с грохотом смела со стола письменные принадлежности. Вместо того чтобы писать, она принялась обходить комнату, поглаживая каждый предмет дорогой обстановки. Добравшись до курильницы, Рейга удовольствовалась её ароматом: прикосновение грозило ожогом.

— Ах, как же я люблю эту курильницу. Какой затейливый узор! И алойное дерево внутри самого высокого качества. Какой успокаивающий аромат…

Успокоение было кстати. Ей нужно было успокоиться.

Рейга уже подослала убийцу в темницу к шаманке. Старуха умрёт прежде, чем начнётся настоящее разбирательство, а значит, возможностей выпутаться ещё предостаточно. Показания можно подделать, а вину за свои преступления свалить на Сейку — собственную деву, мерзкую злодейку, которая безо всякого стыда обманула и погубила свою опекуншу.

— У меня найдутся способы, — мрачно пробормотала Рейга.

Роскошные покои вокруг неё и придворные дамы, по первому приказу приносившие всё, чего она пожелает, служили тому доказательством. Как ни крути, власть над домом Кин принадлежала Рейге и боковой ветви. А когда дом Кин был готов раскошелиться, не существовало человека, которого нельзя было бы привлечь на свою сторону.

Она подкупит придворных дам и шуканов, выберется из этого проклятого флигеля, а когда этот день наступит, исполосует лицо заносчивой Кин Сейки и бросит её нагой перед каким-нибудь мерзавцем.

— Ну погоди, Кин Сейка. Я ещё превращу тебя в свиное пойло, ты, маленькая…

В этот миг за спиной раздался мелодичный голос:

— Ах, как страшно.

Вздрогнув, Рейга обернулась и увидела в дверях безупречно прямую фигуру. В комнату вошла девушка, чьи движения были прекрасны, словно в танце, — та самая, которую супруга только что поносила: Кин Сейка.

— Надо же. Для приговорённой к домашнему аресту вы устроились на редкость хорошо, — процедила дева, окидывая комнату взглядом и даже не пытаясь скрыть презрения. Посмотрев на стол, заваленный смятой бумагой, и на разбитые письменные принадлежности, она добавила: — Ни тени раскаяния, как я вижу.

Затем она зажала нос, повернувшись к Рейге:

— Как ваша родственница, я сочла своим долгом навестить вас, но от здешнего запаха меня тошнит. Сколько ни жги благовоний, гнилостную вонь вашей души, видимо, всё равно не заглушить.

— Т-ты назвала меня гнилой?!

Для супруги, гордившейся тем, как часто её приглашали в императорскую спальню, это было предельным оскорблением. Тем более для женщины из дома красоты и искусств.

Лицо Рейги исказилось от ярости. Брызгая слюной, она закричала:

— Как ты смеешь произносить такие мерзости в моём присутствии! Ну погоди, напыщенная девчонка! Когда я выберусь отсюда, свяжу тебя и засуну в ведро с нечистотами!

Она угрожала этим, прекрасно зная: для такой помешанной на чистоте девушки, как Кин Сейка, подобная пытка будет самой мучительной.

— А может, раздену догола и брошу в толпу слуг, одурманенных чудесной коноплёй! Даже не надейся, что теперь я позволю выставить тебя на торги. Я позабочусь о том, чтобы ты испытала нечто гораздо худшее, чем брак с выскочкой-богачом…

— Исключительно ради собственного просвещения, — перебила Сейка, даже не поведя красиво очерченной бровью, — позвольте спросить: как, по-вашему, человек, обречённый на безвестное заточение и лишённый всякого положения и власти, сможет это осуществить?

В светлых глазах девушки застыло ледяное презрение.

— Ах, оставь! — Добродетельная супруга расхохоталась в лицо деве, кипевшей сдержанным гневом. — Невероятно, какая же ты наивная! Слушай сюда, девочка. Я нисколько не утратила своего положения. Эта комната — тому доказательство. Пусть я заперта во флигеле, люди по-прежнему приносят мне утварь, драгоценности и деньги по моему приказу.

Она прижала ладонь к пышной груди, а затем с размаху ударила по оконной решётке.

— Я выйду отсюда раньше, чем ты думаешь! Обещай людям деньги или постель — и они сделают для тебя всё!

Её голос звучал уверенно. Сейка смотрела, как железные прутья беззвучно дрожат после удара. Наконец она произнесла:

— Тётушка Рейга. В моём представлении красота всегда была неразрывно связана с чистотой души.

— Что?

— С честностью. Благородством. Но всё пережитое научило меня, что для воплощения идеала красоты нужно ещё кое-что. Решимость запачкать руки, защищая свои убеждения.

Сейка прошла мимо добродетельной супруги, на лице которой ясно читалось недоумение. Заметив дорогую курильницу, она подняла её. Благовония ещё тлели внутри, но жар не остановил её.

— Поэтому в каком-то смысле ваше упорное стремление к деньгам и плотским утехам, ради которых вы без колебаний идёте на преступления, тоже можно назвать верностью своему идеалу красоты. Был миг, когда ваша решимость едва не одолела меня.

Фарфорово-белые пальцы начали краснеть и опухать от жара. Но Сейка даже не поморщилась от боли и с грохотом швырнула курильницу на пол.

— Больше я вам не проиграю. Я буду следовать собственному идеалу красоты. На этот раз мой одержал верх над вашим. Вот почему мы оказались здесь.

Она растоптала осколки великолепной курильницы — так же, как когда-то Рейга поступила с её шалью.

Сейка приподняла бровь:

— Я понятно объяснила?

— Хе…

Некоторое время добродетельная супруга ошеломлённо молчала, но наконец издала смешок, похожий на выдох.

— Хе-хе… Ха-ха-ха! Ах, Кин Сейка. Ты вздумала поучать меня наивным представлениям маленькой девочки о красоте?

Её голос становился всё пронзительнее, пока не перешёл в громкий хохот.

— Хочешь сказать, гордость способна одолеть деньги? Какая нелепость!

Когда смех утих, Рейга покачала головой и ткнула в племянницу пальцем с ярко накрашенным ногтем.

— Чего стоит гордость? Можешь сколько угодно изображать благородную беднячку, но окружающим ты будешь казаться лишь жалкой. Несмотря на все красивые речи, твои мать и бабка всю жизнь были несчастны!

При слове «мать» брови Сейки дрогнули.

Решив, что сумела поколебать девушку, Рейга закричала ещё громче:

— Знаешь, какие сказки моя мать рассказывала мне перед сном? Только и говорила, как выставляла твою мать дурой! Как та носила чужие обноски, будто служанка, никогда не ела досыта трижды в день, а иногда даже падала в обморок от голода! И всё это при том, что ей ничего не стоило изменить своё положение, стоило лишь ублажить мужа в спальне! Жалкая нищенка, принимавшая упрямство за честность!

— …

— Какая глупость, верно? Гордостью сыт не будешь. Значение имеют только деньги. Эта комната — тому доказательство. — Добродетельная супруга указала на пышное убранство и ящики, полные золота и дорогих вещей. — Я купила придворных дам и шуканов. Даже оказавшись под домашним арестом по приказу Его Величества, я без труда их подкупила! Небольшой суммы хватило, чтобы они без раздумий явились в этот флигель! Где бы я ни находилась, сила денег позволяет мне собирать сокровище за сокровищем. Всё в моих руках!

Ей казалось, что она столкнула Сейку с суровой действительностью — показала неопытной девчонке, до чего смехотворны и бессильны её представления о красоте. Людей заставляли преклонять колени очевидная выгода и богатство, а вовсе не возвышенные идеалы, и даже сейчас истинной хозяйкой Дворца Кинмей оставалась она.

— Что ж, я бы не была в этом так уверена.

Однако сколько бы Рейга ни кричала, стоявшая перед ней дева не выказывала ни малейшего страха. Она неторопливо присела и начала собирать в кучу растоптанные осколки курильницы.

— Для вас люди лишь пешки, которых можно купить. Поэтому вы, должно быть, так и не заметили, какие приказы в действительности получили те, кто приносил вам деньги и вещи.

Разговор внезапно принял иной оборот. Рейга недоверчиво нахмурилась.

— Что ты сказала?

Не поднимая на неё глаз, Сейка продолжала сгребать пёстрые осколки и рассыпавшийся пепел.

— Его Величество дал мне два распоряжения относительно вас. Первое — поместить вас под домашний арест на неопределённый срок. Второе — в течение пяти дней позволять слугам приносить вам всё, чего вы пожелаете.

— Что?..

Глаза добродетельной супруги расширились, а Сейка, собиравшая осколки, внезапно подняла голову.

— Я сказала ему, что трёх дней будет вполне достаточно.

На прекрасных губах девушки появилась улыбка, от красоты которой по спине пробегал холодок.

— Теперь, когда эти три дня истекли, дверь флигеля заколотят, и никто не сможет ни войти, ни выйти. Когда её откроют вновь, будет зависеть от расположения духа Его Величества… и от того, попросит ли дева о снисхождении.

Сейка бесшумно поднялась и посмотрела добродетельной супруге прямо в глаза.

— Кстати, тётушка Рейга, вы случайно не просили принести вам непортящуюся еду или ведро для отправления нужды?

Едва смысл вопроса дошёл до Рейги, всё её тело похолодело. В столь роскошных покоях еде было не место, не говоря уже о зловонном ведре для нечистот. Приносить всё это должны были придворные дамы, приходившие каждый день.

Во всяком случае, так она полагала.

— П-постой…

— Если бы вы хотя бы представили собственноручно переписанные священные тексты, это могло бы улучшить мнение Его Величества о вас. Теперь же неизвестно, когда дверь откроется снова.

— Постой, Сейка!

Когда Сейка развернулась, Рейга бросилась следом, пытаясь схватить её за руку. В отчаянии она вцепилась в любимую шаль Сейки, но дева шагнула в сторону, позволив тонкой ткани соскользнуть с плеч.

Белоснежная ткань напоминала одеяние небесных дев. Однако теперь Сейка не задержала на ней взгляда.

— Оставьте себе на прощание. Мне она больше не нужна, — сказала она с тонкой улыбкой и вышла, даже не обернувшись.

Стоило ей переступить порог флигеля, как ожидавшие снаружи шуканы разом пришли в движение.

— Вы закончили прощаться, госпожа Кин Сейка?

— Да.

— Тогда мы заколотим дверь.

Едва мужчины, вооружившись досками и гвоздями, слаженно принялись за работу, как изнутри по раздвижной двери забарабанили.

— Сейка! Прошу тебя, Сейка! Открой! Открой эту дверь! Выпусти меня!

От криков женщины стыла кровь.

— Открой, я сказала! Ну же! Я заплачу сколько угодно! Буду просить прощения столько раз, сколько захочешь!

Услышав это, Сейка негромко добавила:

— Окно тоже, пожалуйста.

— Да, госпожа.

Она один раз кивнула в ответ и грациозной походкой удалилась от флигеля.

— Эй, Сейка! Сейка! Сейка-а-а!

Из-за двери всё ещё доносился вой Рейги.

Лишь когда пронзительные вопли наконец затихли вдали, Сейка пробормотала:

— Гордостью, может быть, и не насытишься… но счастья за деньги не купишь.

Опустив глаза, она увидела, что руки, которыми она собирала пепел, были покрыты сажей. Сейка подняла грязные пальцы к небу и долго, пристально их разглядывала.

— Правда ведь, мама, бабушка?

Слушая оглушительные визги, доносящиеся из далёкого флигеля, Сейка вспоминала, как женщины её рода высоко держали головы и отказывались опускаться до уровня соперниц.

Возможно, это было упрямством. Возможно — ошибкой, а возможно — трусостью.

И всё же они стояли с прямыми спинами, ни разу не повысив голоса и не разрыдавшись. Всю жизнь Сейка видела, как они сжимают дрожащие кулаки, как цепко держатся за крошечный осколок красоты и отказываются его отпустить.

Всю свою жизнь.

— Я люблю всё прекрасное, — произнесла Сейка, глядя на испачканные руки.

Потомки главной ветви дома Кин и впредь будут высоко держать головы. Сохранять прямую осанку, чистоту и красоту.

— И я решила сражаться, чтобы защитить это.

Сейка никогда не станет съёживаться от страха. От матери и бабушки её отличало лишь одно: она не боялась запятнать руки злом.

Безобразное не заслуживало жизни. Но и в одном лишь терпении красоты не было.

Сейка сжала грязные кулаки, решительно подняла прекрасное лицо и зашагала по крытой галерее, ведущей во Дворец Кинмей.

Флигель дворца Ранко был значительно скромнее, чем во дворце дома Кин. Лишь пробравшись через высокую бамбуковую рощу и пройдя по безлюдной галерее, можно было наконец увидеть здание с серыми стенами и тусклой синей черепичной крышей.

Именно в этой заросшей части дворца сейчас и томилась в заточении нравственная супруга Ран Хорин.

— Будь всё проклято…

Она сидела за дорогим письменным столом, не зажигая ни единого светильника. На лежавшей перед ней бумаге пестрели не извинения и не наставления, а сплошная череда злобных проклятий в адрес Ран Хошун.

— Сдохни, Ран Хошун, сдохни… — бормотала она, но услышать её было некому. В комнате не было ни одной придворной дамы.

Однако для шуканов, стоявших на страже по ту сторону железных прутьев, всё выглядело так, будто нравственная супруга переписывает священные тексты, даже не пытаясь согреться. Они видели добрую госпожу, изнурённую наказанием, полученным из-за «недоразумения». Женщину, которая, несмотря на душевную боль, изо всех сил старалась совладать с чувствами, усердно переписывая лежавшие перед ней тексты.

Хорин прекрасно понимала, как важно произвести именно такое впечатление. Поэтому все последние три дня она занималась ненавистным переписыванием, хотя и считала это пустой тратой времени.

Впрочем, для женщины из дома Ран каллиграфией она владела не слишком искусно. Учитывая к тому же содержание написанного, показывать эти листы кому-либо она не собиралась. Когда страниц с горькой бранью наберётся достаточно, останется лишь сжечь их, плача и сетуя, что её труды недостойны предстать перед Его Величеством. Тогда окружающие решат, что она слишком строга к себе.

«А может, заставить Хошун всё переписать за меня, когда она придёт? У неё прекрасный почерк».

Губы нравственной супруги искривились, и она с силой ткнула кистью в бумагу.

«Ран Хошун… Мерзкая девчонка».

Находчивая и коварная, поначалу она прикидывалась безобидной домашней зверушкой и пыталась обвести Хорин вокруг пальца. А теперь, показав истинное лицо и получив небольшое наказание, она сговорилась с другими домами, чтобы свергнуть собственную опекуншу.

Супруга понятия не имела, как было устроено то зеркало, являющее истину, или как там его называли. Но одно она знала точно: девчонка пошла против неё. Очевидно, того лёгкого наказания оказалось недостаточно.

«В следующий раз вырву ей все ногти на ногах. Исполосую каждый участок тела, который скрывает одежда. Интересно, куда можно поставить клеймо, чтобы никто не заметил?» — размышляла она, раздражённо размешивая тушь.

Хорин прекрасно знала, как легко и действенно можно подчинять людей насилием.

По своей природе представители дома Ран принадлежали к стихии дерева, отличаясь мягким нравом и умом. Но, по мнению Хорин, это означало лишь хитрость и самомнение. Каждый из них гордился обширными познаниями, предпочитал витиеватые обороты и избегал открытых столкновений, охотнее плетя интриги за кулисами.

Разумеется, сама Хорин тоже была женщиной из дома Ран. Она любила строить козни и чрезвычайно гордилась тем, что её считали умной. Увы, логика и многоходовые интриги давались ей сложнее, чем другим потомкам главной ветви. Всё детство окружающие насмехались над ней и принижали её.

Несмотря на это — нет, именно поэтому, — когда она наконец потеряла терпение и подняла руку на придворную даму, то быстро поняла, насколько действенна грубая сила.

Люди дома Ран предпочитали угрозы на словах вооружённым столкновениям. А значит, к насилию они были непривычны. Достаточно было пустить совсем немного крови, чтобы они побелели от страха, а несколько следов побоев заставляли их богатое воображение рисовать самые ужасные картины и погружали в отчаяние, созданное ими же самими. Поскольку прибегать к насилию им почти никогда не приходило в голову, Хорин без труда брала верх.

Если ум подразумевал умение ценить разумный подход, то Хорин была самой умной женщиной во всём доме.

Вскоре она перестала ограничиваться пощёчинами: на пальцах появились защитные напёрстки для ногтей, а в кулаках — тяжёлые пресс-папье. Так она держала в повиновении придворных дам, которые слишком много о себе воображали или были умнее её.

Поэтому, обнаружив, насколько дерзка её собственная дева, Хорин, само собой, принялась вырывать ей ногти. Столь же естественно было заставлять придворных дам глотать иглы или бередить их раны, когда у неё выдавался дурной день.

— Моё терпение на исходе, — пробормотала Хорин и наконец отшвырнула кисть.

Как бы сильно ни росло раздражение, теперь ей не в кого было запустить тушечницей. Шуканы стояли совсем рядом, но тронуть их она не могла. Нападение на них самым пагубным образом сказалось бы на её будущем, да и ростом они намного её превосходили. Приходилось ограничивать круг жертв маленькими, беззащитными женщинами.

— Я велела Меймей привести её как можно скорее. Почему она так долго? С этой бесполезной придворной дамы следовало бы шкуру спустить.

Меймей была старшей придворной дамой девы. Невероятно робкая и далеко не блестящего ума, она именно поэтому настолько нравилась Хорин, что та назначила её главной прислужницей Хошун. С тех пор как Хорин впервые начала её бить, прошли годы, но девушка по-прежнему всякий раз съёживалась и мертвенно бледнела, доставляя ей огромное удовольствие. По-видимому, родители тоже жестоко с ней обращались, и после окончания службы ей было некуда идти. Поэтому у неё не оставалось иного выбора, кроме как терпеть, что было очень удобно для супруги. Такие девушки были любимыми пешками Хорин.

Она приказала Меймей привести Хошун во флигель любой ценой. Если понадобится — сломать ей пальцы или обжечь раскалённым утюгом. В случае неудачи Хорин пригрозила самой придворной даме пытками в десять раз страшнее.

Те, кто постоянно подвергался насилию, часто утрачивали способность рассуждать здраво. Они дрожали и трепетали, думая лишь о том, как уменьшить собственные страдания. Бежать им даже не приходило в голову.

Хорин ни на миг не сомневалась, что Меймей приведёт к ней Хошун.

В этот момент в дверь тихо постучали, и в комнату робко вошла придворная дама. Меймей явилась — и действительно привела с собой Хошун.

— Простите, госпожа. К вам пришла дева, госпожа Хошун.

— Я пришла узнать, как вы себя чувствуете, — пискнула Хошун, пряча лицо в рукавах.

Едва нравственная супруга услышала жалкую дрожь в её голосе, сердце наполнилось весельем. «Да, вот это другое дело. Так всё и должно быть».

— Долго же ты собиралась, — протянула супруга приторным голосом, поднимаясь из-за стола. — Ты забыла, что твою собственную опекуншу заточили из-за «недоразумения»? Будь ты хоть немного заботливее, навестила бы меня сразу. Какая же ты бессердечная девочка.

Нравственная супруга не считала предъявленные ей обвинения особенно серьёзными. В конце концов, худшим преступлением, которое раскрыла шаманка, была незаконная продажа тайн внутреннего двора. Кое-какие сведения неизбежно распространялись даже во время обычной болтовни, а если учесть, что покупательницей была шаманка, то Хорин вообще не сделала ничего дурного. Даже взятки были не более чем пожертвованиями, свидетельствовавшими о её благочестии. К тому же Хорин подослала убийцу в темницу Анни, чтобы та не успела рассказать о других её проступках.

К счастью, вину за покушение на Ко Рейрин удалось возложить на дом Кин — тут, по мнению Хорин, Хошун хорошо постаралась, — поэтому её преступления казались куда менее тяжкими, чем злодеяния Рейги. Срок заточения во флигеле наверняка сократят за хорошее поведение или с учётом обстоятельств.

А раз так, сколько прошений к Императору она сможет вынудить подать Хошун и придворных дам? Вот что сейчас заботило Хорин больше всего.

— Знаешь, моя маленькая Хошун, мне так трудно привыкнуть к здешней жизни. Здесь никого нет, так одиноко, что я боюсь сойти с ума. Больше я так не могу. Ты ведь понимаешь?

Она медленно шагнула к Хошун, и этого оказалось достаточно, чтобы маленькая дева опустила голову ещё ниже. Похоже, вырванный ноготь оставил в её душе довольно глубокую рану.

Нравственная супруга улыбнулась и мягко склонилась к съёжившейся Хошун.

— Скажи, ты решила, что перехитрила меня? Наверняка думала, будто, сговорившись с другими девами, сумела меня погубить. Как жаль. Ведь в конечном счёте ты всё ещё дева дома Ран. И живёшь здесь, во дворце Ранко, среди придворных дам.

Хорин знала: это самое важное. Следовало внушить Хошун, что с другими домами ей не сотрудничать. Соперницы не могли стать союзницами, а даже если им и удастся подружиться, жить ей предстояло во дворце дома Ран, а не в девичьем дворе. Эти истины нужно было вбить ей в голову.

— И неважно, служат они супруге или деве: все придворные дамы дворца Ранко подчиняются мне. Понимаешь, к чему я веду?

— …

— А теперь ступай и проси за меня Его Величество. Вот что я придумала: за каждый день, который проведу здесь, я буду ломать тебе по пальцу. И даже не думай жаловаться. Заставить придворных дам подтвердить мои слова будет проще простого.

Хорин усиливала нажим, но Хошун не отвечала. Она лишь стояла неподвижно, по-прежнему скрывая лицо в рукавах. Было приятно видеть, что такая самоуверенная девчонка до смерти напугана, однако разговор никуда не двигался, и это досаждало.

Вечно нетерпеливая Хорин раздражённо вздохнула и рявкнула на Меймей:

— Так мы ни к чему не придём. Ступай и созови всех придворных дам, которые мне служат. И пусть приходят по двое или по трое, чтобы не вызвать подозрений у шуканов.

Когда Меймей резко подняла голову, супруга хихикнула и добавила:

— Наша маленькая госпожа, кажется, туго соображает. Если вырвать ей два-три ногтя, она образумится, как думаешь? Мне нужно достаточно женщин, чтобы её держать.

При круглосуточном надзоре шуканов осуществить задуманное будет непросто, но требовалось лишь немного изобретательности. Если заглушить крики девы кляпом, никто её не услышит. А шуканы никогда не заподозрят «кротких» придворных дам дома Ран в самосуде.

— При всём уважении, нравственная супруга Ран…

— Я велела тебе позвать придворную даму старшего ранга, Меймей. Живо, — оборвала её супруга, уловив намёк на неповиновение.

После всего, что она сделала с этой женщиной, было досадно видеть, как та по-прежнему из преданности заступается за свою деву. Хорин слышала, что дома у неё остался младший брат или сестра; возможно, этим и объяснялось такое поведение.

«Когда закончу воспитывать Хошун, надо будет как следует заняться и этой».

Нравственная супруга перебирала в уме эти мысли, пока следующие слова Меймей не заставили её моргнуть:

— Придворные дамы уже окружили флигель.

— Что?

Удивлённая супруга посмотрела на дверь и в самом деле увидела по ту сторону решётки вереницу приближающихся женщин в одеждах придворных дам.

Женщины грациозно вошли в комнату, двигаясь безупречно слаженно. Одна из них достала из-за пазухи немного денег, и шуканы, поняв намёк, удалились.

— Вот как.

Столь быстрые приготовления скорее озадачили нравственную супругу, чем обрадовали. Бесчисленными издевательствами и взаимной слежкой она подчинила себе женщин дома Ран. Они, несомненно, были преданы ей, но обычно, когда приходило время кого-то мучить, выглядели куда мрачнее. Почему же теперь так рвутся приступить к делу?

«Неужели им не терпится помучить Хошун?»

Едва взгляд супруги начал тревожно метаться, Хошун вдруг подняла голову:

— Это я собрала придворных дам, нравственная супруга Ран. Перед заключительным испытанием я поговорила с каждой наедине.

На лице, которое она скрывала за рукавами, сияла прелестная улыбка.

— Что?..

— Как ни странно, у каждой нашлись какие-нибудь увечья. Мне стало так стыдно, так горько, что я столь долго не замечала страданий моих дорогих служанок, — в больших, почти детских глазах заблестели слёзы. — Поэтому я позаботилась о лечении всех, независимо от того, служат ли они супруге или деве, и внимательно выслушала каждую.

Оглянувшись на придворных дам, подошедших вплотную, дева дружески коснулась руки одной из них. И в тот же миг все женщины в комнате опустились на колени — не перед нравственной супругой, а перед Хошун.

— Скрытые под одеждой раны, угрозы, душевные шрамы… Выслушав всё, я предложила им деньги и сказала следующее:

Раньше придворные дамы всегда смотрели на Ран Хошун сверху вниз, с умилением. Теперь она стояла, выпрямив маленькую спину, и уверенно встречала почтительные взгляды женщин, смотревших на неё снизу вверх.

— «Возьмите эти деньги и бегите из внутреннего двора. Обещаю, за побег я вас не накажу. Но если вы решите остаться и служить мне, клянусь защищать вас любой ценой».

Если бы большинство придворных дам отправили домой до окончания срока службы, им негде было бы жить. Вернее, нравственная супруга намеренно подбирала женщин именно с таким прошлым. Им некуда было бежать, и они впадали в отчаяние, скованные страхом.

А Хошун нашла в себе достаточно сострадания, чтобы поговорить с каждой из них.

— Сразу мне никто не поверил, поэтому я заключила с ними пари. Если во время заключительного испытания случится «чудо» и нравственная супруга понесёт наказание, значит, Небеса благоволят мне. Я сказала, чтобы они перешли на мою сторону, когда и если по-настоящему в этом убедятся, — Хошун невинно склонила голову набок. — И чудо произошло.

— Чт…

Нравственная супруга сглотнула и невольно попятилась. Ран Хошун произносила слова совершенно отчётливо, но Хорин никак не могла понять, о чём та говорит.

— Что вы сказали? Здесь так одиноко, что вы боитесь сойти с ума?

Хошун шагнула ближе с очаровательной улыбкой на лице. Придворные дамы двинулись вперёд одновременно с ней, и по спине нравственной супруги побежали мурашки.

— А-а!

Придворные дамы тонко улыбались, и глаза их блестели. Так смотрят звери, завидевшие добычу.

— Вы готовы, супруга Ран? Пусть я и неумелая злодейка, но всё же собрала наших служанок, чтобы отплатить вам за всё.

— Н-не подходите!

— Вообще-то во время домашнего ареста оставлять здесь придворных дам запрещено, но мы не могли вынести мысли, что наша любимая супруга будет совсем одна. Мы не станем просить о смягчении вашего наказания, зато хотели оставить рядом с вами нескольких самых близких служанок. Ах да, не беспокойтесь: разрешение Его Величества мы уже получили.

— Нет!

Сердце супруги заколотилось, её бросило в холодный пот. Неужели это значило, что всё время своего бессрочного домашнего ареста она проведёт в уединённой комнате с этими придворными дамами? С этими женщинами, чьи глаза горели жаждой мести?

— Прекратите…

— Прошу вас, — мягко распорядилась Хошун, взмахнув рукавами и не обращая внимания на то, что нравственная супруга забилась в угол, — позаботьтесь о нравственной супруге с особым усердием.

Придворные дамы ответили пугающе стройным хором:

— Да, госпожа.

Нравственная супруга Ран попыталась закричать, но её голос вскоре заглушили.

Хошун скользнула мимо придворных дам, которые ловкими, слаженными движениями обездвиживали супругу. Присутствие госпожи с её наставлениями лишь мешало бы. Лучше позволить женщинам делать что им заблагорассудится. А когда всё закончится, она возьмёт на себя полную ответственность. Именно так и должна поступить идеальная госпожа.

— Хи-хи. А руководить людьми, оказывается, довольно занятно.

Слушая шелест бамбуковой листвы, Хошун неторопливо шла по галерее. Прежде она ни разу не усомнилась, что жить домашней любимицей — самый разумный способ устроиться, но, возможно, и к роли предводительницы у неё всё-таки были задатки. Эти твёрдые, почтительные взгляды радовали куда больше, чем привычные нежные и умилённые.

— Так. Сперва нужно как следует пригрозить шуканам, которых мы подкупили, а потом наградить дам за хорошую работу. Может, приготовить угощения? Или здесь больше подойдут целебные травы и золото? — размышляла она вслух, прогуливаясь в прекрасном расположении духа.

Ветер, пробиравший сквозь бамбуковую листву, был так приятен, что прятать от него лицо было бы жаль. Хошун не собиралась отказываться от облика маленького зверька после стольких лет, но иногда всё же приятно было опустить рукава. Например, в безопасном месте, где веял ласковый ветерок. Или заглядывая в лицо тому, кого хотелось подчинить.

«Удивительно, насколько шире становится мир, стоит перестать прятать лицо».

Переполненная чувствами, Хошун остановилась. Поддавшись внезапной мысли, она оглянулась в сторону флигеля. Издали он казался тихим и мирным. Однако сейчас за его дверью наверняка разворачивалось страшное зрелище.

Хошун медленно улыбнулась, склонив голову набок. Затем неторопливо подняла ладонь к щеке.

— «Прикончи её».

Так говорила злодейка, побуждавшая нанести ответный удар.

Та, что могла несколькими словами завладеть чужими сердцами и помыслами, склонить людей к дурным поступкам, ни разу не запачкав собственных рук.

Та, с кем даже Хошун, выстроившая на своём веку немало козней, не могла сравниться — и знала об этом.

— Кажется, так это звучало?

Сердце радостно подпрыгнуло. Пульс участился. Мир по-прежнему был полон загадок и недосягаемых противников, манивших Хошун обещанием новых испытаний.

«Как же мне подступиться к ней в следующий раз?»

Она будет преследовать соперницу и однажды поставит ей мат. Как волнующе было думать, что впереди её ждёт ещё немало подобных дней.

С широкой, совершенно искренней улыбкой Хошун вновь зашагала по галерее.

В комнате раздался стук фигуры о шахматную доску.

— Наконец-то мат, — пробормотала императрица Кеншу и с долгим выдохом откинулась на спинку кресла. — Трудная выдалась партия.

— Поздравляю, Ваше Величество, — последовал бесстрастный ответ.

Голос принадлежал талантливой супруге Госецу, которая чуть поодаль от шахматной доски пила чай из чаши с крышкой.

После Обряда почтения миновало три дня. Обычно Госецу мало общалась с другими супругами, но сегодня в виде исключения пришла в комнату отдыха девичьего двора, чтобы побыть наедине с Кеншу.

— Правда, победа в игре с самой собой — не такое уж выдающееся достижение.

— Не моя вина, что ты отказалась сыграть со мной.

Разговор между Госецу, чьи губы едва заметно изогнулись, и Кеншу, которая обиженно нахмурилась, был довольно непринуждённым для беседы талантливой супруги с императрицей.

Ген Госецу была единственной девой, с которой Кеншу общалась ещё со времён собственного пребывания в девичьем дворе, если не считать благородную супругу Шу. Несмотря на противоборство стихий земли и воды, задор Кеншу и безразличие Госецу к условностям и внешнему впечатлению на удивление хорошо сочетались. Возможно, дело было в том, что внимание Госецу настолько сосредоточивалось на другом, что попытки императрицы подавить её совершенно не задевали.

— Боюсь, в мастерстве я вам не соперница, — невозмутимо ответила Госецу. — Уверена, найдётся немало других желающих сыграть с вами.

— Я бы не была так уверена. Доброй благородной супруги больше нет с нами, — Кеншу подпёрла подбородок ладонью, разглядывая подругу. — И сомневаюсь, что добродетельная или нравственная супруга когда-нибудь ещё сюда войдут.

В этих словах таился тяжёлый намёк. Госецу тихо поставила чашку.

— Возможно.

Только и ответила талантливая супруга, но в тонкой улыбке, застывшей на её лице, чувствовалось нечто зловещее.

Над комнатой повисло долгое молчание.

Глядя на доску с законченной партией, Кеншу наконец произнесла:

— Госецу. Прости меня за то, что случилось три года назад.

— Госпожа Кеншу…

Талантливая супруга подалась вперёд, пытаясь остановить извинения императрицы, но Кеншу продолжила, не поднимая глаз:

— Если бы я не пригласила тебя выехать из дворца ради подготовки ко дню рождения Его Величества, ничего бы не случилось. Если бы мне хватило власти отменить запрет вдовствующей императрицы, мы смогли бы разобраться со всем намного раньше. Ты не представляешь, как сильно я сожалела о собственном бессилии.

Верно. Три года назад Госецу покинула внутренний двор по приглашению Кеншу.

Готовясь к церемонии в честь дня рождения, Кеншу должна была согласовывать всё не только с Императором, но и с его матерью, вдовствующей императрицей. Отправляясь в загородную императорскую резиденцию, где та жила, Кеншу попросила Госецу сопровождать её в качестве посредницы: ей казалось уместным взять на встречу ещё одну представительницу дома Ген.

— Не нужно, Ваше Величество. Это входило в мои обычные обязанности, и я покинула внутренний двор по собственной воле. Запрет разглашать случившееся тоже был наложен по решению вдовствующей императрицы, вы к нему непричастны. Ни в чём из этого вашей вины нет, — твёрдо заявила Госецу.

Кеншу слабо улыбнулась. Редкая для неё улыбка, полная горькой насмешки над собой.

— Я знала, что ты это скажешь. И поскольку ничего не могла изменить, никак не решалась попросить прощения. Но теперь мне наконец кажется, что я заслужила на это право. — Она подняла голову и медленно повернулась к собеседнице. — Госецу. Мне искренне жаль, что три года назад я не смогла спасти твою подопечную.

— Вам не за что себя винить, — ответила Госецу, глядя Кеншу прямо в глаза. — Вы дали мне столько свободы действий, сколько могли при действующем запрете. И намеренно устраивали события, требовавшие участия шаманки, чтобы я могла подобраться к ней, не так ли?

Вместо ответа Кеншу вновь опустила взгляд на доску. Она легонько щёлкнула по пешке, которая так блестяще одолела полководца.

— События редко развиваются так, как мы планируем. На этот раз несколько бессильных пешек объединились и перевернули ход игры. Вот и всё.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы Госецу удовлетворилась ответом. Уголки её губ заметно поднялись — редкое зрелище, — и она поклонилась императрице, не вставая с места.

— Я глубоко благодарна за вашу щедрость и мудрость. И ещё… от всего сердца благодарю за то, что вы передали шаманку под стражу дому Ген прежде, чем дома Кин и Ран успели подослать убийц.

— Смотри не расскажи об этом добродетельной супруге Кин или нравственной супруге Ран. Впрочем, благодарить тебе следует Его Величество Императора. По крайней мере, передать шаманку вам распорядился он.

— Его Величество — человек, которого трудно понять. Он никогда не выдаёт своих истинных мыслей.

— И не говори.

Госецу выглядела серьёзной, а Кеншу фыркнула и пожала плечами. Обе тихо рассмеялись. В этот миг они больше напоминали военачальников, служащих одному повелителю, чем двух его супруг.

— Как бы то ни было, рада видеть, что ты снова улыбаешься, — наконец довольно заметила Кеншу, убирая шахматные фигуры.

Лишь тогда Госецу заметила улыбку на собственном лице. Она озадаченно растёрла щёки, а затем сложила ладони.

— Да.

Она сжала их не для того, чтобы сдержать гнев и скорбь. Прикосновение было бережным, словно она баюкала в ладонях что-то дорогое.

Наконец-то Госецу держала в руках любовь, подобную путеводному свету.

— Теперь я наконец могу без колебаний заботиться о Касуи.

Готовясь стать мстительницей, супруга всегда держалась от Касуи на расстоянии, чтобы не увлечь любимую деву за собой в пропасть. Теперь, когда месть свершилась, она могла без остатка дарить девушке всю любовь, которую скрывала в сердце.

Госецу закрыла глаза, наслаждаясь солнечными лучами, падавшими на щёки из окна.

— Мне дарована самая чудесная дева, и теперь я могу любить её, ни в чём себя не сдерживая. Должно быть, я самая счастливая женщина на свете, — пробормотала она с радостной улыбкой.

Сложив фигуры в сосуд, Кеншу спокойно посмотрела на подругу. Но в тот миг, когда она закрыла крышку, её голос прозвучал пугающе ровно:

— Завидую.

— Что?

Талантливая супруга, расслабившаяся в солнечных лучах, моргнула и повернулась к ней. Она совершенно не понимала, что означало это замечание.

— Госпожа Кеншу…

— Ну что ж.

Не дав Госецу задать вопрос, Кеншу убрала сосуд и быстро сменила тему:

— Всё-таки нам больше подходит движение, чем тихое чаепитие в комнате отдыха. Что скажешь? Не устроить ли во дворе поединок впервые за столько лет? Я бы и на стрельбище состязалась с удовольствием.

Императрица поднялась, явно не намереваясь отвечать на расспросы. Госецу задумалась, как поступить, но, увидев, что подруга со смешком протягивает ей руку, решила пока отложить тревоги.

— Пойдём, Госецу. Я ждала этого три года.

Она знала: так Кеншу проявляла заботу, помогая ей вернуться к обычной жизни после долгих лет подавленности, вызванной гибелью Бушо.

— Тогда поединок, — сказала талантливая супруга. — Не ждите, что я буду поддаваться.

— Именно этого я и хочу. Давай заставим садовника плакать, как в старые времена.

Обменявшись ещё несколькими словами, обе без промедления покинули комнату отдыха.

Вернее, почти покинули. Уже переступая порог, Госецу вдруг почудилось, будто кто-то окликнул её сзади, и она обернулась.

Комната была наполнена зимней стужей и тиха, как могила. В неподвижности свет из окон мягко освещал пустые чашки, шахматную доску — все следы недавнего человеческого присутствия.

— Ты здесь? — тихо спросила Госецу.

Ответа не последовало. Разумеется.

Но это ничего. В глубине души она уже знала ответ.

— Теперь всё хорошо.

Госецу осторожно подняла руку навстречу слабому потоку света. Луч заиграл на ладони — искорка тепла среди холода. Бушо была здесь, рядом, порхала в солнечном сиянии. Она всегда была рядом и всегда останется.

— Покойся с миром.

Супруга отвела руку, словно погладив свет. На несколько мгновений она сжала ладони в кулаки. Воздух всё ещё был холодным, но в ладонях ощущалось явственное тепло.

Певчие птицы поют, ласточки танцуют. Скоро наступит пора, которую втайне любили все представители дома Ген.

Пока Кеншу не вернулась поторопить её, Госецу так и стояла, баюкая солнце в ладонях.

Через беседку пронёсся ледяной зимний ветер.

— Вот, госпожа Кейгецу, выпейте горячего чаю.

— Спасибо.

Ко Рейрин, девушка, прекрасная, словно небесная дева — вернее, Кейгецу, всё ещё остававшаяся в её теле, — нахмурилась, принимая чашку:

— Не могу поверить, что ты предложила пить чай в беседке в такой холод. Какая же ты странная, Ко Рейрин.

— Ну-ну. Не так много найдётся мест под открытым небом, где мы можем побыть вместе. К тому же чай Тосецу нас согреет.

Напротив сидела дева дома Шу с безмятежной улыбкой на лице. Разумеется, душа в этом теле принадлежала Рейрин.

Взглядом подав знак Тосецу, Рейрин тоже приняла чашку горячего чаю. Постороннему могло показаться странным, что Тосецу, придворная дама в золотом, заботится о «Шу Кейгецу» в киноварном одеянии, тогда как Рири, одетая в алое, прислуживает «Ко Рейрин» в охряных одеждах. Зрелище и впрямь было настолько необычным, что им пришлось устроить чаепитие в безлюдном месте.

Несколько мгновений они молча наслаждались ароматом чая в уединённой беседке, а затем Рейрин тихо произнесла:

— Наконец-то всё закончилось…

Со дня заключительного испытания Обряда почтения прошло три дня. Когда всё приготовленное для церемонии убрали, посланники, приглашённые со всего материка, один за другим отправились домой, и в девичьем дворе воцарилось послепраздничное затишье.

Переполненная чувствами, Рейрин выдохнула белое облачко пара.

— Оглядываясь назад, понимаю: событий было столько, что едва голова кругом не пошла.

— Почему «едва»? У меня под конец она так пошла кругом, что я сознание потеряла, — обиженно отозвалась Кейгецу.

И действительно. Едва услышав, что Анни схвачена, Кейгецу упала в обморок.

Причина была проста: истощение. Десять дней назад тело «Ко Рейрин» погрузили в Источник Фиолетового Дракона, ещё через несколько дней оно упало в колодец, а затем ему пришлось денно и нощно трудиться над изготовлением зеркала. Кто мог ожидать, что тело, о котором говорили, будто оно «хрупко, как тонкий слой снега», возьмётся за литьё?

Но словно физического изнеможения было мало, Кейгецу ещё и использовала даосские искусства: помогая управлять жаром во время литья, она сотворила огромное огненное заклинание и вдобавок до капли истощила свою ци. В результате её силы иссякли полностью, и потому сейчас, спустя три дня, они всё ещё не вернулись в собственные тела.

— Мне очень жаль, что из-за слабости моего тела вы потеряли сознание, госпожа Кейгецу, — сказала Рейрин.

Кейгецу рассекла её печальные извинения ответом, острым, словно клинок:

— Извиняться тебе следует не за слабость. Проблема в том, что ты никогда не считаешься с пределами своих сил.

— Вы совершенно правы. И всё же, если мы хотели успешно пройти заключительное испытание, нам почти ничего не оставалось, кроме как трудиться на пределе.

— Тут не поспоришь…

Выслушав эту череду извинений и оправданий, Кейгецу неохотно кивнула и откинулась на спинку кресла. В самом деле, чтобы всего за четыре дня изготовить зеркало, достойное считаться национальным сокровищем, им пришлось работать так усердно, что все прочие заботы отошли на второй план.

И не только Рейрин с Кейгецу — то же касалось Кин Сейки, Ран Хошун и Ген Касуи. От успеха заключительного испытания зависели достоинство первой, безопасность второй и месть третьей.

План заключался в том, чтобы отразить свет зеркалом, разжечь огонь и разоблачить преступления шаманки и супруг. Другие девы имели полное право счесть эту затею нелепой. Они могли засыпать Рейрин и Кейгецу вопросами, требуя объяснить, как такое вообще возможно. Могли заподозрить даосскую магию.

Но ни одна не стала тратить на это время. Увидев в замысле Рейрин проблеск надежды, девушки поставили на него собственные жизни. Они отвели глаза от всех сомнений и смотрели лишь в будущее, которое хотели создать.

«Вот именно. Мы закрыли глаза на разные затруднения „на время“».

Кейгецу тревожно водила пальцем по краю чашки. После заключительного испытания прошло три дня, и пора было возвращать свои тела. Но прежде чем отменить обмен, ей нужно было кое в чём признаться Рейрин. И от одной мысли об этом становилось страшно.

— На самом деле, я… — начала она запинающимся голосом.

В тот момент ей казалось, что это лучший выход. Хотя нет, скорее она потеряла самообладание и сама не заметила, как всё произошло. Но теперь, когда пришло время признаться в содеянном, лицо её скривилось от стыда.

— То есть, может, ты уже заметила, когда мы вместе делали зеркало…

— М-м?

Не в силах смотреть, как Рейрин вопросительно склоняет набок её же собственную голову, Кейгецу отвела глаза.

— Кин Сейка узнала об обмене.

Кейгецу чувствовала, что морщится так, словно проглотила пять сотен лимонов.

— Что?..

— Когда я уговаривала её перейти на нашу сторону. Она вела себя так жалко, что я не удержалась и отчитала её. А потом… в общем, из дальнейшего разговора она всё поняла.

Кейгецу залпом допила чай, смачивая пересохшее горло.

Тосецу тут же наполнила её чашку и добавила:

— Если точнее, вас выдали низменная привычка решать всё деньгами и недостаток образованности, проявившийся в неправильном употреблении выражения «певчие птицы поют, ласточки танцуют». Хотя лично мне больше всего запомнилось, как вы крикнули: «У твоего идеала красоты нет стержня!»

— Зачем ты ей это рассказываешь?! — голос Кейгецу сорвался: придворная дама безжалостно сыпала соль на рану. — Я и так признаю, что ошиблась! Обязательно добивать меня, когда мне и без того плохо?!

— Я хотела вас похвалить.

— А?

— Я вас не порицала. Я вас хвалила, — невозмутимо ответила Тосецу. — Полагаю, этот ответ достоин стать изречением. И хотя мне, простой придворной даме, едва ли пристало судить, я была рада видеть, что вы наконец начали понимать красоту внутреннего стержня.

Кейгецу опешила:

— А… Ну, тогда ладно…

Как же ей хотелось, чтобы Тосецу перестала то и дело придираться к ней, а потом ни с того ни с сего осыпать похвалами. Из-за этого было трудно понять, друг она или враг и на каком расстоянии от неё следует держаться.

Прокашлявшись, Кейгецу вернулась к прежней теме:

— В-в общем, вот так. Кин Сейка знает об обмене… и о том, что я владею даосскими искусствами.

Когда Кейгецу наконец снова взглянула на сидевшую напротив деву, та опустила голову и закрыла лицо обеими руками.

— …

— Ко Рейрин?

Неужели подруга наконец потеряла терпение? После того как Кейгецу столько раз высмеивала неумелые подражания Ко Рейрин, самой оказаться в таком положении было особенно постыдно.

— М-м… — Рейрин отняла одну ладонь от лица и робко подняла руку, по-прежнему не поднимая головы. — Вообще-то… я тоже.

— Что?

— Госпожа Хошун узнала об обмене, — призналась она едва слышно.

Глаза Кейгецу едва не выскочили из орбит.

— Что-о-о?!

— Я-я уверена, что играла безупречно!

Высокая «Шу Кейгецу» съёжилась настолько, насколько вообще было возможно. В глазах прежде столь жизнерадостной девушки блестели слёзы унижения.

— Госпожа Хошун пускалась на всевозможные уловки, чтобы дать мне отпор, и я лишь отвечала подобающим образом! Я нарочно её оскорбляла, даже сердито смотрела, так что, признаться, совершенно не понимаю, как она догадалась!

— А чему удивляться? Конечно, она догадается, если подавить её величием завоевателя, — Рири, стоявшая поодаль в углу, усмехнулась с отрешённым взглядом. — Справедливости ради, пожалуй, виновата сама госпожа Хошун: в ответ на предложение сотрудничать она попыталась нам помешать. Она не оставила нам иного выбора, кроме полного подчинения.

— Рири… Лучше бы ты обошлась без этого «пожалуй».

От прямодушного свидетельства придворной дамы Рейрин вновь закрыла лицо руками.

— Госпожа Кейгецу… Простите меня.

Услышав искренние извинения, Кейгецу едва не закричала: «Как ты могла это допустить?!» — но тут же проглотила слова. Любой упрёк в адрес Ко Рейрин обернулся бы против неё самой.

Повисло неловкое молчание.

Наконец, не выдержав, Рейрин подняла веснушчатое лицо и вымученно улыбнулась.

— Н-но это не беда! Если мы сегодня вернём всё обратно, у них не будет доказательств! Нам ничто не грозит!

— Возможно.

Что ещё оставалось Кейгецу, кроме как принять это утешение?

— Ты права. По крайней мере, не думаю, что Кин Сейка донесёт на меня за даосские искусства. Она из тех, кто уничтожает неугодных собственными руками.

— Именно! И госпожа Хошун тоже ни за что не донесёт. Напротив, при мысли об обмене телами и даосской магии её глаза так и светились любопытством!

— К тому же, раз они воспользовались моим огненным заклинанием, чтобы отомстить своим супругам, значит, сами виновны в причастности к колдовству! Они погибнут вместе с нами!

— Совершенно верно! А даже если они и донесут властям, Его Высочество, Её Величество и главный шукан уже обо всём знают. Все, в чьих руках власть, на нашей стороне. Мы без труда всё замнём!

Беседка наполнилась громким, отчаянным смехом. Но едва отзвучало последнее эхо, обе девушки одновременно опёрлись локтями на стол и уткнулись лицами в ладони.

— Давайте хотя бы проследим, чтобы госпожа Касуи ничего не узнала.

— Хорошая мысль, — вяло кивнула Кейгецу, а затем кисло поморщилась. — Но погоди. Это значит, что рядом с Ген Касуи мне до конца жизни придётся изображать «Шу Кейгецу — образец для подражания»?

Она сказала это потому, что после столкновения в амбаре Ген Касуи привязалась к «Шу Кейгецу», словно верный сторожевой пёс. Хотя лицо девы дома Ген оставалось таким же бесстрастным, она повсюду следовала за «Кейгецу», немедленно исполняла её указания и улыбалась всякий раз, когда её хвалили. Точь-в-точь младшая сестра, боготворящая старшую, — или птенец, принявший кого-то за мать.

Рейрин это умиляло, но, по мнению Кейгецу, было немного жутко, когда старшая дева возникала перед глазами каждый раз, стоило обернуться.

— Ген Касуи изменила к тебе отношение после вашей стычки в амбаре, верно? Что ты с ней сделала? Как обычно, вытащила из пучины отчаяния?

— Нет, я лишь предложила помочь с местью после того, как едва не раздавила её насмерть… Она и без того мучилась чувством вины, а я, можно сказать, велела ей страдать ещё сильнее. Скорее уж я столкнула её в пропасть, чем спасла…

— Тогда почему она к тебе так привязалась?

— Понятия не имею. Может быть, потому, что я вытащила её из-под обломков?

Кейгецу задавала один и тот же вопрос снова и снова, но всякий раз получала столь же бесполезные ответы.

В конце концов Рейрин, приложив ладонь к щеке и приняв озадаченный вид, пришла к весьма сомнительному выводу:

— Возможно, ей нравится, когда её загоняют в угол, и она почувствовала во мне задатки требовательной наставницы.

— Хочется верить, что за пределами дома Ко ни у кого нет подобных склонностей. И ученица не стала бы следить за каждым движением наставницы или пытаться помогать ей есть.

— Ах да… Госпожа Касуи на удивление усердна, правда? Как заботливо с её стороны было принести мне восемьдесят разных угощений, пока я работала, ведь она не знала, какие сладости мне нравятся.

— Это уже чрезмерно!

Даже от краткого рассказа о преданности, которую Касуи проявляла к «Шу Кейгецу», настоящей Кейгецу становилось дурно. Тосецу давно доказала: когда к тебе благоволит кто-то из дома Ген, добра не жди.

«Эта девушка и вправду очаровывает всё, что движется…»

А от мысли, что расплачиваться за завоевания Рейрин придётся ей, Кейгецу захотелось возвести глаза к небу.

Странно было вспоминать, что когда-то она страстно желала быть любимой. Теперь любви ей доставалось с избытком.

— Прежде чем я отменю обмен, расскажи мне подробно, о чём ты говорила с Ген Касуи. Иначе моё поведение может разойтись с тем образом «Шу Кейгецу», который ты создала.

— Конечно. Я предполагала, что вы об этом скажете, и уже собрала всё в книгу. Прочитаете её, и затруднений не будет… ой?

Рейрин пошарила за пазухой, и на её лице появилось редкое для неё выражение «вот незадача». Когда Кейгецу спросила, что случилось, та ответила, что оставила книгу в амбаре дворца дома Шу.

— Простите. Я так обрадовалась предстоящему чаепитию с вами, что поспешила сюда и совершенно забыла о книге.

— Вечно у тебя всё шиворот-навыворот, — проворчала Кейгецу.

Рейрин предложила самой сходить за книгой, поскольку оставила её в укромном месте на поле. Дева дома Шу фыркнула и позволила ей уйти из-за стола — знак того, что привязанность подруги была ей не так уж неприятна.

Хотя вслух она ни за что бы в этом не призналась.

«Ну и ладно. Когда закончим передавать друг другу дела, пожалуй, заведу себе нового сторожевого пса».

Кейгецу откинулась на спинку кресла и неспешно отпила чай. У неё была собственная прислужница, но в силу сложившихся обстоятельств Рири частенько позволяла себе дерзить. Если подумать, ей ещё ни разу не посчастливилось иметь рядом того, кто смотрел бы на неё с восхищением или боготворил. Так что грядущие дни в обществе Ген Касуи могли оказаться приятнее, чем представлялось поначалу. Можно будет поддразнивать девушку постарше сколько угодно или баловать, когда захочется.

«Погоди-ка, а ведь звучит занятно!»

На губах, к которым она поднесла чашку, расплылась улыбка. За всё время в девичьем дворе — нет, за всю свою жизнь — она ещё ни разу не подчиняла себе кого-нибудь, чтобы затем осыпать лаской.

«Нет, минутку. По итогам Обряда почтения я заняла второе место. Разве это не значит, что в будущем у меня появится куда больше таких возможностей?»

Эти слова согревали сердце, снова и снова звуча в голове. Второе место. Никто не мог предсказать, что она, прозванная при дворе «сточной крысой» и занимавшая последнее место среди дев, однажды окажется второй после «бабочки» наследного принца.

Разумеется, она понимала: столь высокое положение досталось ей из-за упущений Кин Сейки и Ран Хошун, а её собственное выступление оценили лишь четвёртым. Но ведь именно она разоблачила преступления супруг и втоптала дома Кин и Ран в грязь, так что это всё равно свидетельствовало о её способностях.

«К тому же даже без ошибок других дев я всё равно стала четвёртой!»

Не пятой — четвёртой. Да, это по-прежнему было последнее место, но Кейгецу радовалась уже тому, что её труд позволил подняться на одну ступень. Значит, старания побороть страх и выйти на помост были не напрасны.

Грудь вперёд, взгляд прямо. Выше голову — и действуй с размахом.

Если помнить этот совет, у неё всё получится. Даже у такой, как она, может получиться.

Взгляд Кейгецу смягчился, когда она обхватила ладонями тёплую чашку. Пусть рядом с Ко Рейрин постоянно приходилось попадать в неприятности, свои приятные стороны в этом тоже были.

— Здесь не место для чаепития, — раздался голос снаружи.

Пришедшая была высокой светлокожей женщиной в скромном одеянии угольного цвета. Это была та самая бесстрастная дева, больше похожая на снежную фею, чем на человека, — Ген Касуи.

— Ах, здравствуйте, госпожа Касуи.

— На улице всё ещё ужасно холодно, — нахмурившись, пробормотала Касуи.

При первом знакомстве её низкий голос и ровный тон часто принимали за гнев, но на самом деле именно так она звучала, когда тревожилась. Должно быть, по оставшимся здесь придворным дамам она догадалась, что пустовавшее место занимала «Шу Кейгецу».

Оглядев холодную беседку, она укоризненно посмотрела на «Ко Рейрин», которую сейчас изображала Кейгецу.

— Где она?

Под «ней», следовало полагать, подразумевалась «Шу Кейгецу», которую сейчас изображала Рейрин.

— М-м? Она… вернулась во дворец дома Шу кое-что забрать.

— С каких пор этим занимается госпожа? Что делают её придворные дамы? И о чём вы вообще думали, позволив ей пить чай на таком ветру? А если она заболеет? Разве тела южан не чувствительны к холоду?

Она их отчитывала. Только подумать!

Рири съёжилась, пристыжённая своим поведением, а на лице Тосецу отразились противоречивые чувства при виде того, как бранят «Ко Рейрин». Сама же Кейгецу едва не захихикала от восторга. Обратную картину она видела множество раз, но не могла поверить, что на свете нашёлся человек, готовый отчитать «Ко Рейрин» из тревоги за «Шу Кейгецу»!

«Ах, как же мне это нравится!»

Так, пожалуй, из уст Касуи можно будет услышать нескончаемый поток похвал в адрес «Шу Кейгецу», а заодно — немного пересудов о «Ко Рейрин».

Перспектива была настолько заманчивой, что Кейгецу не удержалась и предложила Касуи присесть.

— Вы совершенно правы. Скажите, госпожа Касуи, не желаете выпить со мной чашечку чаю?

Велев Тосецу заварить свежий чай, она улыбнулась деве дома Ген:

— Я вижу, вы очень любите госпожу Кейгецу. Расскажите: что вам больше всего в ней нравится?

«Расскажите, расскажите!» — так и читалось в её облике. «Расскажите, как дорога вам „Шу Кейгецу“. Перечислите все „её“ достоинства и хвалите „её“ сколько душе угодно».

Без сомнения, слушать это будет приятно.

— Или, если хотите, можете откровенно высказать своё мнение обо «мне». Честно говоря, вам не кажется, что Ко… что я иногда перегибаю палку?

Послушать дурное о Ко Рейрин она тоже была не против.

Кейгецу считала Рейрин подругой и огорчилась бы, если бы кто-то несправедливо её оклеветал, но это не мешало любить пересуды. По правде говоря, принцеву «бабочку» столь многие превозносили, что Кейгецу всегда считала: кому-нибудь стоило бы немного сбить с неё спесь.

Однако Касуи лишь несколько раз моргнула миндалевидными глазами и слегка склонила голову набок. Затем тихо поставила чашку на стол и недоумённо спросила:

— О чём вы говорите?

— А?

— Я не испытываю к «госпоже Кейгецу» никаких особых чувств.

Кейгецу понадобилось целых три мгновения, чтобы осмыслить услышанное.

— Что? Но вы же… вы так усердно ходили за ней…

— Я ходила за госпожой Рейрин.

— А?

Не обращая внимания на Кейгецу, застывшую с открытым ртом, Касуи тут же поднялась. Все трое ошеломлённо смотрели, как она уходит, даже не обернувшись, словно больше ей здесь делать было нечего.

«Нет. Не может быть».

Пока по лицу стекали капли пота, в голове один за другим вспыхивали и кружились вопросы.

«Но ведь… ещё несколько мгновений назад она так сердилась из-за того, что „Шу Кейгецу“ может простудиться!»

И тут Кейгецу вспомнила, какими именно словами Ген Касуи выразила свою тревогу.

«Разве тела южан не чувствительны к холоду?»

Она сказала не то, что южане чувствительны к холоду. Она сказала — их тела.

Их тела.

— Ой… Неужели госпожа Касуи?.. — начала Рири с застывшим от ужаса лицом.

— По всей видимости, — серьёзно кивнула Тосецу. — Она не вникает в обстоятельства, а заботится лишь о том, чтобы предмет её привязанности оставался у неё на глазах. Именно такого поведения и следовало ожидать от потомка главной ветви.

В её жилах тоже текла кровь дома Ген, и, похоже, позиция Касуи вызывала у неё некоторое восхищение.

Между тем Кейгецу не обращала на придворных дам внимания. Её кулаки молча дрожали.

«Давайте хотя бы проследим, чтобы госпожа Касуи ничего не узнала».

Она вспомнила, с какой серьёзностью Ко Рейрин произнесла эти слова. Девушка явно была уверена, что Ген Касуи совершенно не догадывается об обмене.

«Ах! Ах! А-а-ах!»

Кейгецу хлопнула ладонями по столу, и бедные хрупкие чашки отчаянно задрожали.

— Ко Рейрин! Ну ты и дура-а-а!

Её несдержанное оскорбление подхватил холодный ветер, гулявший по беседке.

— М-м?

Рейрин торопилась обратно к амбару, когда ей почудился крик лучшей подруги, и она обернулась. Однако навстречу лишь налетел порыв холодного воздуха, коснувшийся щёк, а новых криков не последовало. Решив, что ей показалось, она продолжила путь.

«Надо же. Не могу поверить, что забыла руководство по передаче дел».

Осознав, как сильно она обрадовалась возможности попить чай с Кейгецу, Рейрин невесело рассмеялась. Но, чтобы не доставлять дорогой подруге неудобств, напомнила себе о важных обязанностях.

Если Касуи узнает об обмене, это будет означать, что о даосской магии Кейгецу известно всем девам. Если кто-нибудь попытается шантажировать подругу этим знанием, Рейрин задействует все силы дома Ко, чтобы уничтожить угрозу. И всё же следовало принять все возможные меры, чтобы до этого не дошло.

«Я до мельчайших подробностей записала в руководстве все разговоры с госпожой Касуи. И хотя дни выдались весьма суматошные, я при каждой возможности старалась воплощать образ „Шу Кейгецу“».

Пусть с Хошун она и оплошала, зато перед Касуи, убеждала себя Рейрин, роль была сыграна довольно убедительно.

Особенно удачной находкой было заполнять привычными оскорблениями частые промежутки уютного молчания — ведь Касуи больше слушала, чем говорила. Например: «Надо же, госпожа Касуи, вы даже печь сложить не умеете?» Или: «Хм. Такие вещи полагается делать тайком». Каждый раз кроткие глаза Касуи расширялись, а затем она кивала с едва заметной улыбкой.

«М-м. Кажется, я начинаю понимать, что вы за человек», — говорила она.

Оскорбления и крики были и сильной стороной «Шу Кейгецу», и её отличительной чертой. Если Рейрин сумела убедительно показать себя в этом отношении, едва ли кто-то мог заподозрить в ней другого человека.

К тому же Рейрин радовала мысль, что Касуи боготворит «Шу Кейгецу», даже зная её настоящий характер. Было бы славно, если бы ей удалось хоть немного помочь Кейгецу обзавестись новыми друзьями.

«Ах, но мне будет немного грустно, если госпожа Кейгецу слишком сблизится с госпожой Касуи. Ладно, не немного. Очень грустно».

Ей хотелось, чтобы как можно больше людей узнали, до чего очаровательна её дражайшая подруга, и в то же время хотелось оставить это знание только себе. Эти противоречивые желания, завораживающие, словно драгоценный камень, меняющий цвет в зависимости от угла зрения, были совершенно незнакомы Рейрин. Мысль о том, что её собственное сердце способно таить такие чувства, заставляла задуматься.

Страх перед ссорами, желание нравиться, мелочная забота о том, как она выглядит в чужих глазах, и упрямство. Благодаря ссоре с Кейгецу Рейрин узнала: все эти дурные чувства скрывались в глубине её души.

Для девы, от которой ожидали совершенства, это было нежелательно. Она стала уязвимее, чем прежде.

«И всё же… странно. Такой я нравлюсь себе больше».

Кейгецу как следует её отчитала. Называла ни на что не годной, жалкой, говорила, что та ничего не может сделать сама. И, как ни странно, слышать эти слова совсем не было больно.

Напротив. Они неизменно накладывались на образ Кейгецу, которая со слезами на глазах кричала, чтобы Рейрин попросила о помощи. Всякий раз, вспоминая эту картину, Рейрин чувствовала, как в глубине сердца загорается огонёк. Тёплый свет мерцающего пламени.

Теперь она была уязвимой. И это было хорошо.

«Хи-хи. Неужели я рада, что на меня накричали? Как странно!»

Мысль была настолько нелепой, что Рейрин невольно захихикала. Обычно её раздражали даже нравоучения любимых братьев.

«Постойте…»

Что-то в слове «нравоучения» вдруг зацепило её, и она приложила ладонь к щеке.

«Кажется, я что-то забываю».

Торопясь к дворцу Шуку, она задумчиво нахмурилась. Не упустила ли она чего-нибудь? Месть Касуи свершилась, Сейка расправилась с добродетельной супругой, а Хошун — с нравственной. Что останется, когда они вернутся в собственные тела?

— Ага. Вот ты где.

В этот миг Рейрин, шедшую с опущенными к земле глазами, кто-то схватил за руку.

— А я-то надеялся, что ты сразу придёшь ко мне. Какая холодность.

Рука была крепкой, мускулистой, голос — ясным и твёрдым. Рейрин подняла голову и, узнав стоявшего перед ней человека, покрылась холодным потом.

«Ах. Теперь вспомнила».

Это был мужчина, который разгадал обмен. Тот самый, чьему вмешательству Рейрин воспрепятствовала под предлогом соблюдения традиций — лишь потому, что не желала выслушивать нравоучения. Тот самый, который всё же помог ей во множестве дел, мягко предупредив, что после Обряда почтения они вернутся к этому разговору.

Наследный принц Гёмей.

— В-в-ва-ва…

— Вот именно, «ва».

Гёмей безмятежно улыбался, но Рейрин охватила паника, когда она поняла, что его хватка слишком крепка и высвободиться не удастся.

«О нет! Он в ярости!»

Ещё бы. Ей следовало пойти и извиниться перед ним сразу после Обряда почтения, а вместо этого она промедлила целых три дня.

— Как отучить тебя от безрассудства? Как объяснить, что значит изводиться от тревоги и быть не в силах ничего сделать? Возможно, мне остаётся лишь заставить всё твоё существо запомнить это чувство.

— В-Ваше Высочество, прошу, успокойтесь!

Когда Гёмей медленно поднёс руку к её щеке, Рейрин ощутила в нём ту же угрозу, которую чувствовала всякий раз, когда оба брата приходили из-за неё в ярость. Если подумать, она ведь решила отдать себя ему, если он сумеет распознать обмен. Иными словами, заключила пари, после которого не имела права жаловаться, даже если он овладеет ею прямо здесь.

Взгляд Гёмея был таким напряжённым, а хватка на её руке — такой сильной, что оттолкнуть его она не могла.

— П-подождите. Я…

— Возражений не принимаю.

Стоило ей попытаться возразить, как он прижал большой палец к её губам. От его напора у Рейрин перехватило дыхание.

И всё же…

— Слушай внимательно, Шу Кейгецу.

Принц понял, кто она на самом деле, ещё несколько дней назад. Осознав, что, несмотря на это, он называет её «Шу Кейгецу», Рейрин невольно замерла.

Гёмей склонился к её уху, словно мужчина, шепчущий нежности возлюбленной.

— Выслушай меня и ничего не говори, Рейрин, — произнёс он так тихо, чтобы его могла услышать только она. — Мой отец поддерживает преследование тех, кто совершенствуется в даосских искусствах, и теперь подозревает дев в колдовстве. Хотя он предпочёл закрыть глаза на происшествие с зеркалом, с сегодняшнего дня он приказал своей тайной службе начать наблюдение. Отныне считай, что в девичьем дворе за тобой следят непрерывно.

Он закрыл ей губы, чтобы она не упомянула об обмене.

Он приблизил лицо к её лицу, чтобы скрыть её выражение.

Нежно обнимая испуганную деву, Гёмей отдал приказ напряжённым голосом, совсем не вязавшимся с его ласковыми движениями:

— Вы не должны возвращаться в собственные тела здесь, в девичьем дворе.