Глава 131

— Разумеется. Как рыцарь вашего величества, я сохраню абсолютную верность своей императрице.

Уголки губ Эрвежет плавно поползли вверх, образуя мягкую улыбку.

Острый коготок императрицы с силой надавил на грудь Теодора, словно целясь в самое сердце.

— Запомните хорошенько. Я даю вам ровно один день.

Их взгляды скрестились, после чего Теодор, преклонив одно колено, склонил голову.

— Повинуюсь.

Едва за рыцарем закрылась дверь, доверенная горничная осторожно поинтересовалась:

— Ваше величество… Вы правда ему доверяете? Побывав в кругу семьи, он вполне мог затаить иные намерения.

— Во-первых, у него в заложниках собственный ребенок. А во-вторых, на нем стоит связывающая печать.

— Безусловно, печать принуждает его к покорности, однако Теодор слишком силен. Существует риск, что мы не сможем контролировать его абсолютно во всем…

— Вполне возможно. Но неужели я похожа на ту, кто действует столь опрометчиво?

— П-прошу простить. Я позволила себе лишнее, ваше величество.

— Я тоже не доверяю ему слепо. На этот случай у меня припасен запасной план.

В ее изящной руке со звоном качнулся ключ.

Это был ключ от темницы, в которой держали Гиллена.

* * *

Тем временем Каллиго, благополучно вернувшись в столичный особняк, прокручивал в голове встречу с Теодором.

Еще тогда, сопровождая Коко, мальчик всеми силами старался незаметно оценить состояние рыцаря, после чего всучил ему кое-какую вещицу.

— Возьмите.

— Что…

Бесцеремонно распихав по карманам Теодора короткую, размером с фалангу пальца, палочку и круглую бусину, Каллиго заговорщически шепнул:

— Придет день, и вам это ох как понадобится. Просто верьте Коко.

…Тогда до его слуха донеслось недовольное бормотание Теодора: мол, ведет он себя так, словно поклоняется единому божеству какого-то культа.

«Но ведь она стала моим спасением. А значит, она и есть божество».

Вспомнив об этих похожих на зерна граната, кроваво-красных магических артефактах, Каллиго тряхнул головой, отгоняя лишние мысли.

Ведь прямо сейчас он, кто бы что ни говорил, был по уши занят невероятно важным делом.

[Каллиго Ривера

Должность: Помощник Коко]

— Помощник Коко! Ну, как тебе?

Каллиго с упоением вырезал себе табличку-визитку.

Его ничуть не волновал ни его высокий титул наследника дома Ривера, ни статус родного брата великого герцога, ни даже то, что он является запечатленным хозяином священного зверя.

Широко улыбаясь, мальчишка с гордостью демонстрировал свой великолепный шедевр.

Естественно, не какому-то там человеку, а Амиусу.

[ость]

Каллиго, который в последнее время наловчился понимать Амиуса, встревоженно переспросил:

— А? Ость? В смысле, я буду для Коко как кость в горле?

[Ниет. Крут ость]

— Крутость? В смысле, круто?

Едва Амиус кивнул, как лицо Каллиго в одно мгновение просияло.

Но тут же раздался пронзительный писк магического будильника: пи-ри-рик!

Настало время для плана Коко.

Помощник Каллиго решительно запихнул в нагрудный карман визитку с золотым тиснением и поднялся на ноги.

— Я скоро вернусь, Амиус.

Пункт назначения — кофейня!

Ведь я помощник, поклявшийся защищать Коко!

* * *

Сидя на диване, я беззаботно болтала ножками, не достающими до пола, как вдруг хлопнула дверь. Я мигом навострила ушки.

— Коко, я пришел.

— Ч-чиво? Вместо Теодора пьишел Каллиго?..

Каллиго плюхнулся рядом со мной и гордо расправил плечи.

— Я же помощник Коко.

— Ну дя.

— А значит, как и подобает настоящему помощнику, я должен всегда быть рядом.

Вот как?..

Пока я в замешательстве склоняла голову набок, Каллиго начал одну за другой выуживать из рюкзака какие-то вещи.

— Я основательно подготовился.

— К чему же?

Тогда он протянул мне маленькое, круглое красное колечко и произнес:

— Оно обязательно поможет. Прямо как то кольцо, которое ты когда-то надела мне на палец.

Это колечко выглядит абсолютно бесполезным.

Тем не менее я крепко сжала ладонь Каллиго и тихонько рассмеялась.

— Угу! Я всегда-всегда верю словам Каллиго!

Радостно закивала я, чуть ли не виляя воображаемым хвостиком.

Однако что-то было не так.

Время назначенной встречи с Теодором уже подошло, а он все не появлялся.

И вдруг по моему затылку скользнул ледяной, зловещий сквозняк.

* * *

У сына Теодора до сих пор не было имени.

Лишь детское прозвище «Райан» — с надеждой, что однажды он, подобно льву, будет повелевать миром.

«Имя, которое совершенно не подходит нынешнему мне».

Уж лучше бы так назвали ту бродячую собаку, что порой пробиралась на территорию особняка — ей бы оно подошло куда больше.

Отец обещал даровать ему настоящее, красивое имя, как только мальчик поправится.

Но миновали годы, а в его болезни не наметилось ни малейших улучшений.

Сидя в крошечном саду, за пределы которого он не выходил ни разу в жизни, мальчик безучастно болтал иссохшими ногами.

Единственное существо во всем мире, не питающее к нему злобы.

Ожидание папы — вот и все, из чего состояла его жизнь в те редкие часы, когда он находился в сознании.

Вдруг откуда-то со стороны сада послышались приглушенные голоса.

— Какой смысл в таком существовании?

— Да никакого, если честно. Он же просто живой труп.

— Эй, тише, он же услышит.

— …Да пусть слушает, и что с того? Он не более чем кандалы на шее сэра Теодора. Его и за человека-то не сочтешь. Просто кусок мертвого мяса.

Так переговаривались между собой стражники, приставленные следить за ним.

«Я уже привык к этим словам. К тому же… они ведь абсолютно правы».

Он — лишь тяжкое бремя, стоящее поперек отцовского пути.

Было бы куда правильнее просто тихо и бесследно умереть, освободив его.

Но из-за трусливого страха перед смертью мальчик продолжал отчаянно цепляться за жизнь, не в силах ничего изменить.

Райан всмотрелся в свое изможденное лицо, отражавшееся в водной глади небольшого искусственного фонтана.

Длинные серебристые волосы истончились и потускнели настолько, что напоминали седину дряхлого старика.

Бескровные губы и неестественно белая, как мрамор, кожа делали его вылитым мертвецом.

Мальчик с огромным трудом оторвал взгляд от воды.

В этот самый миг…

Над его ухом раздался голос, в котором звучала нарочитая, вымученная бодрость:

— Сынок, ты что тут делаешь? Решил сегодня погреться на солнышке?

— Угу…

Даже зная, что сын способен находиться в сознании всего пару часов в день, отец все равно неизменно приходил его навестить.

Изо всех сил проглатывая подступающие слезы, Райан натянул на лицо слабую, неловкую улыбку.

Плечи отца оставались все такими же непреклонно прямыми.

Теодор любил повторять: «Рядом с больным сыном любой отец просто обязан быть непобедимым». Он всегда катал мальчика на спине, играл с ним и дарил все свое тепло.

Однако сегодня лицо отца казалось куда более мрачным и задумчивым. Обладая невероятной чуткостью, мальчик мгновенно уловил эти перемены.

— Папа… тебя что-то тревожит?

— Вовсе нет. О чем мне тревожиться, когда мой чудесный сын рядом?

Райан пристально смотрел на отца, а в его голове навязчивым эхом продолжали звучать жестокие слова стражников.

Поэтому, когда отец бережно, словно невесомую пушинку, поднял его на руки, мальчик еле слышно пробормотал:

— …Папа. Я должен тебе кое-что сказать.

— Да, сынок? Я внимательно слушаю.

— Я больше не хочу так жить. Я…

«Глаза уже слипаются. Видимо, я снова превращаюсь в бесчувственный труп».

Но он обязан был договорить. Это нужно было сказать.

Из последних сил борясь с тяжелеющими веками, мальчик прошептал:

— …Мне слишком тяжело цепляться за эту жизнь.

— …

«Я устал слушать гадости от этих людей».

«Мне невыносимо больно быть обузой для папы — единственного луча света в моем темном мире…»

Теодор замер, мгновенно окаменев, словно деревянный истукан. В этот момент мальчик, уткнувшийся лицом в отцовскую грудь, вдруг уловил незнакомый запах.

Удивившись, Райан чуть скосил глаза.

Там, где обычно покоился нагрудный платок, торчала какая-то чужая вещица, на которой отчетливо виднелся герб герцогского дома Ардос.

В тот миг, когда мальчик увидел чужой герб, он с трудом подавил рвущиеся наружу рыдания.

Герцогский дом Ардос.

Если верить разговорам стражников, это была та самая семья, от которой отец отрекся исключительно ради него.

«Это я виноват. Влача это жалкое существование, которое хуже самой смерти, я лишил папу его настоящей семьи».

А значит, будет правильно вернуть ее ему.

Уже не в силах сдерживать слезы, мальчик уткнулся лицом в отцовскую грудь и пробормотал:

— Знаешь, папа… Я больше не хочу быть помехой в твоей жизни.

— Что ты такое говоришь. Мой сын — это моя единственная надежда и гордость.

— …Неправда.

— Какая же это неправда…

— …Думаешь, я слепой? Думаешь, я не замечаю, как у тебя из-за меня постоянно болит сердце?

Даже эти несколько фраз окончательно лишили мальчика сил.

Отчаянно цепляясь за ускользающее сознание, он выдавил из себя последние слова:

— Поэтому, папа… Мне можно умереть. Если я умру, ты сможешь вернуться к своей семье. Честно. Я просто хочу, чтобы ты…

«…был счастлив».

Мальчик так и не успел произнести это вслух.

Задыхаясь от невыносимой боли в груди, Теодор смотрел на потерявшего сознание сына.

С плотно закрытыми глазами ребенок казался настоящим мертвецом, утратившим последнюю искру надежды.

Сколько же лет этот кроха жил с кровоточащими ранами на сердце, прежде чем заставил себя выплеснуть эти страшные слова?

— Если… если вдруг так вышло, что ваш малыш болен, я пришла сказать, что могу его спасти.

— …

— Мне нужна всего одна минуточка. Только позвольте с ним увидеться…

Живя как цепной пес императрицы и выполняя ее грязные приказы, Теодор всеми доступными способами наводил справки о Коко.

И выяснил, что существа, находившиеся рядом с девочкой, действительно получали исцеление.

Ее называли дитя с половинчатым благословением.

Тем не менее, Хлоя, Каллиго и многие другие обрели спасение именно благодаря ей.

Теодор до крови закусил губу.

Стоило ему вновь взглянуть на мертвенно-бледное лицо сына, как эмоции прорвали плотину.

— Пусть ты просишь о смерти, папа ни за что не позволит тебе умереть. Ведь ты — единственная причина, по которой я до сих пор жив…

Он крепко сжал в кармане красную бусину.

Теодор прекрасно понимал, что именно всучил ему Каллиго.

Это был координатный телепортационный артефакт.

Вещь, способная сбить слежку императрицы хотя бы минут на пять.

Когда он, прижимая к груди бесчувственного сына, все же переместился к кофейне, его сердце пронзила адская боль, а к горлу подступила тошнота.

— Проклятье…

Связывающая печать, наложенная на него императрицей, пришла в действие.

Стоило ослушаться ее приказа, как эта магия обрушивала на жертву чудовищную боль и ввергала в пучину галлюцинаций.

Сомневаясь, реальна ли кофейня перед его глазами или это лишь очередной морок, Теодор еще крепче прижал к себе сына.

В этот самый миг…

Из его кармана пулей вылетела какая-то вещица.

Крошечный стержень вдруг сработал как мощный динамик, с силой разгоняя наваждение.

А если точнее…

Фи-и-и-и-и-ить!

Раздался пронзительный, оглушительный свист.

Тот самый алый деревянный брусочек, который всучил ему Каллиго.

Всякий раз, когда Теодор был готов провалиться в беспамятство, этот резкий звук грубо выдергивал его обратно в реальность.

— Ха…

План, нелепый в своей детской непосредственности.

Поразительно наивный. Однако, как ни странно, эта шумовая атака оказалась весьма эффективной.

Шатаясь из стороны в сторону, Теодор упрямо двинулся вперед, бережно неся ребенка на руках.

Императрице бы и в страшном сне не привиделось, что наложенная ею ментальная печать может дать сбой из-за банального физического шума.

Из последних сил Теодор ввалился внутрь кофейни вместе с сыном, чье теплое, слабое дыхание щекотало ему шею.

Вот только Коко внутри не оказалось.

— Где Коко?..

Каллиго посмотрел ему прямо в глаза.

Тяжело дыша, мальчишка торопливо зашептал:

— Коко здесь нет.