В особняке Хэ.

Глухой хлопок – и стоявший на подоконнике глиняный горшок упал на пол, разлетевшись на осколки.

— Кто там?!

Кухарка, державшая поднос, резко обернулась. Она уже собиралась отчитать виновника, но никого не увидела. Только пара черно-белых крыльев вспорхнула из окна, пролетела над карнизом и опустилась на ветку сливового дерева, что росло у стены двора.

— Так это всего лишь сорока… — Кухарка покачала головой, вздохнув. Раз горшок разбила нечисть, винить было некого, оставалось лишь признать себя невезучей.

Она опустила квадратный деревянный поднос и наклонилась, чтобы собрать осколки горшка. Таких емкостей в доме было много; в них обычно хранили маринованные продукты: побеги бамбука, фасоль, квашеную капусту.

Одним из блюд на сегодняшнем свадебном пиру было традиционное блюдо хакка – жареная копченая свинина с маринованными побегами и капустой. После приготовления блюд для десятков столов, на заднем дворе выстроились ряды пустых горшков. Неудивительно, что один из них мог опрокинуть дикий кот или птица.

К тому же, кухарка не очень-то и сердилась. В день свадьбы прилетевшая во двор сорока, с любой точки зрения, была добрым предзнаменованием.

Она сгребла черепки в совок и, выпрямившись, посмотрела на сороку, сидящую на сливовой ветке у стены. На ее лице, частично скрытом желтой бумагой, проступила улыбка:

— Сорока на сливе – это к счастью! Как же повезло госпоже Нянь-цзюнь! Почему, когда я выходила замуж, мне такого доброго знака не было?

Неудивительно, что ее семейная жизнь постоянно сопровождалась ссорами и примирениями.

Кухарка покачала головой, повернулась и ссыпала осколки из совка возле плиты. Позади нее послышалось мелодичное чириканье и шуршание крыльев. «Наверное, сорока улетела», – подумала она.

— И куда подевался этот Шуншэн, сорванец? Всюду запарка, а он не знает, как прийти помочь… — пробормотала кухарка, поднимая поднос после уборки, и быстро отправилась подавать следующие блюда.

Вскоре после ее ухода из густых кустов медленно поднялась хромающая фигура. Его тело было покрыто множеством ран – кровоточащими порезами, синяками от ударов. Левое плечо было вывихнуто, одна нога, по-видимому, сломана, а нижняя челюсть расколота пополам, держась лишь на коже и мышцах.

Это был жутко невезучий Нин Чжэ.

Нин Чжэ смахнул кровь с лица и, подняв голову, посмотрел на сороку, сидящую на ветке сливового дерева, и внезапно улыбнулся.

Он слегка приоткрыл губы, и мелодичное птичье чириканье послышалось из его рта, в котором недоставало нескольких зубов.

Современные городские дети редко умеют имитировать птичьи голоса. К счастью, Нин Чжэ не был горожанином. Он родился и вырос в деревне, имел настоящее сельское происхождение, а в детстве даже пас скот со своим дедушкой.

Птичий свист замер. В следующее мгновение израненный юноша исчез, а вместо него на ветвь взлетела еще одна сорока.

Когда кухарка подумала, что звуки чириканья и хлопанья крыльев, издаваемые Нин Чжэ, принадлежат сороке, он действительно ею стал.

Нин Чжэ взмахнул черно-белыми крыльями и поднялся в небо. Он посмотрел на юг и увидел на пустой улице процессию: слуги в белых, испачканных кровью, одеждах били в гонги и барабаны, играя на веселых сонах. Они шли прямо сюда.

В центре процессии несли не что иное, как лотосовый трон, на котором когда-то стоял Змеиный Бог.

— Хорошо, что успел… — Нин Чжэ вздохнул с облегчением. Он не верил, что, летая в небе, можно продолжать быть невезучим.

В следующее мгновение маленькая и проворная черная тень сорвалась с верхушки сливового дерева и стремительно набросилась на него.

— Змеиный Бог, твою мать.

Нин Чжэ поднял средний палец. Если бы у него сейчас был средний палец.

Если в мире и существовали одаренные Небесные Люди, то Нин Чжэ был одним из них. Даже превратившись в птицу, он был куда агрессивнее и бойчее обычной сороки. Быстро освоившись с птичьим зрением и анатомией, он без колебаний наклонил тело, захлопал крыльями и вступил в ожесточенную схватку с напавшей на него сорокой.

Заплатив ценой выклеванного глаза, Нин Чжэ успешно убил взбесившуюся сороку. Истекая кровью, он опустился на стену особняка Хэ и, наклонив голову, стал наблюдать уцелевшим глазом за приближающейся процессией, несущей божество.

Он не волновался за безопасность Фэн Юйсоу. До того как она действительно поймет правду – что «Нин Чжэ, притворившись Призраком, позвонил ей с телефона Линь Чжиюаня» – и пока ее ошибочное восприятие не будет исправлено, Призрак ее не убьет. В противном случае, та часть личности, которую Нин Чжэ похитил, навсегда станет недоступной для возврата.

Фэн Юйсоу не умрет, если только не узнает правду.

Нин Чжэ стоял на стене, молча глядя, как окровавленная процессия, несущая божество, подносит лотосовый трон к главным воротам особняка Хэ. Каждый из слуг был так или иначе ранен: у кого-то был разорван живот, кто-то хромал, а у того, что шел впереди и играл на соне, вовсе отсутствовала голова.

Похоже, этой группе очень не везло по пути, и даже Змеиному Богу досталось. Его ветхое деревянное тело было разбито вдребезги, а оба рога на голове отколоты. Но голова, по крайней мере, была цела, и алманах по-прежнему свисал с его языка.

На альманахе, который висел на языке Змеиного Бога, смутно проступало предсказание на сегодняшний день:

«Благоприятно: Убийство.»

«Неблагоприятно: Выход из дома, Погребение, Траур, Жертвоприношение.»

Сорока с одним выклеванным глазом, Нин Чжэ не мог из-за поврежденного зрения точно рассмотреть с такого расстояния и угла, какие еще слова добавились в альманахе. Его грудная клетка ходила ходуном, а сердце бешено колотилось внутри:

«Настал самый критический момент. Смогу ли я успешно разрушить этот мир – зависит только от этой секунды…»

Нин Чжэ взмахнул черно-белыми крыльями и подлетел к карнизу над главными воротами особняка.

Пока работники проносили тяжелый деревянный лотосовый трон через ворота, сорока ловко проскользнула вдоль края, миновав все взгляды, и бесшумно опустилась среди разбитых обломков Змеиного Бога.

Нин Чжэ сложил крылья и тайком забрался в широко раскрытую пасть Змеиного Бога. Он свернул свое скользкое маленькое тело глубоко в Его горле и замер, позволяя процессии донести изуродованное божество до парадного входа в главный корпус особняка Хэ.

— Зме-и-ны-й Бо-г – Ба-буш-ка – при-бы-л!…

Громкие возгласы и пронзительный звук соны разнеслись над столами, уставленными обильными свадебными блюдами. Заиграли гонги, барабаны и струнные инструменты, отбивая ритмичный такт. Окровавленные слуги в белом внесли обломки Змеиного Бога в главный зал особняка Хэ.

Нин Чжэ, спрятавшийся в горле Змеиного Бога, не видел, что происходит снаружи, но услышал в криках слуг информацию, которая могла быть как полезной, так и бесполезной:

«Они называют Змеиного Бога „бабушкой“?»

«Змеиный Бог – это божество женского пола?»

Нин Чжэ не успел ничего толком осмыслить, как тяжелый лотосовый трон был осторожно опущен в центре главного зала. Со всех сторон донесся громкий гомон: гости, сидящие за столами, словно не замечали, что Змеиный Бог был разбит вдребезги. Они, разрумянившись, подняли бокалы в сторону зала, и слова поздравлений посыпались как из пулемета.

— Первый тост – Небесам!

— Второй – Земле!

— Третий – нашей Змеиной Бабушке! Да пребудет она вечно!

Рисовое вино было выпито, благословения произнесены. Нин Чжэ, свернувшийся в пасти Змеиного Бога, ощутил, как у него потемнело в глазах.

Он не знал, сколько именно людей сейчас произносили тост за Змеиного Бога, но ему казалось, что этот массив информации – словно груженный щебнем самосвал, который, вдавив педаль газа в пол, несется прямиком в его голову.

— Черт…

Из информационного потока, от которого его голова готова была расколоться, Нин Чжэ с трудом выцепил первую полезную деталь:

«Сегодня свадебный пир третьей госпожи из клана Хэ, Хэ Няньцзюнь. Она выходит замуж за… Чжао Ю».

Нин Чжэ уже знал, что Чжао Ю – это настоящее имя Змеиного Бога.

«Но разве Змеиная Бабушка не женского пола?»