15

— Не пытайся меня обмануть. — сказал Никифор. — Ты что-то сделал. Мы велели тебе не вмешиваться, но ты все же что-то натворил.

— Вы не знаете Тем, а я знаю. — ответил я. — Они прознали о задумке Сисинны, взвесили все преимущества и недостатки и приняли решение. Чтобы вы там не слышали, Темы состоят не из дикарей, и уж точно не из идиотов.

— Ну, может, ты и разбираешься в Темах лучше, чем мы, — сказал Артавасд, мерзко ухмыляясь, — но мне всегда казалось, что они чертовски упрямы и терпеть не могут признавать поражение и терять лицо.

— Вот поэтому-то они и решили не задирать Флот. — ответил я ему. — Разве это не то, о чем написано в «Искусстве войны»? Лучший способ победить — вовсе не вступать в сражение.

От этих моих слов его ухмылка увеличилась вдвое. Интересный он человек, этот Артавасд. Если он вас презирает, то он ухмыляется, если вы ему нравитесь — тоже ухмыляется, и разницы между двумя этими ухмылками никакой.

— В народе поговаривают, что мы и так постоянно идем на поводу у Тем, — сказал Фаустин, — это вызывает недовольство.

— Да ну? — спросил Никифор, оглядываясь через плечо на Фаустина, — И кто же этим недоволен?

— Да хотя бы Сенат.

— Ну, это меня не слишком беспокоит.

— Нам давно следовало разогнать этих стариков. — сказал, зевая, Артавасд. — Мы в них не нуждаемся и они никак нам не помогают.

— Технически, — сказал Фаустин, — они должны подтверждать все принимаемые постановления.

— За исключением тех, которые вводятся лично императором или чрезвычайно уполномоченными лицами, — парировал Артавасд, — так что пошли они к черту.

— Народу нравится знать, что где-то над ними продолжают заседать сенаторы. — мягко сказал Никифор.

— Вы оба продолжаете повторять слово «народ», но мне кажется, что вы не вполне понимаете его значение. Что за народ?

Публика, подумал я. Общество. Зрители.

— Граждане этого города. — сказал Никифор тоном ленивого льва, который и вполовину не так эффектен, как ему кажется. — Обычные, законопослушные, трудолюбивые...

— Херня. — прервал его Артавасд. — Это сказочные существа, нечто вроде эльфов или грифонов. Нет, все изменилось, и вы сами прекрасно это знаете. Когда-то древние рода и правили Империей, но потом началась осада и теперь всем руководит временное правительство, то есть военные, то есть мы с вами.

— Но я не военный. — заметил Фаустин.

— Не забудь про адмирала Сисинну. — сказал Никифор. — У Флота гораздо больше людей и денег, чем у сухопутных сил. Да, Сисинна поклялся соблюдать конституцию, как и мы с вами, но я не могу сказать, насколько он готов блюсти эту клятву.

— Он и в Городе-то никогда не бывает, — парировал Артавасд, — к тому же, он реалист, и сам знает, что у него и так есть чем заняться вместо того, чтобы затевать политические интриги. Пока мы даем Флоту новые корабли, он согласится с любым нашим решением.

— Арта, тебе правда стоит подумать, прежде чем говорить. — обеспокоенно сказал Фаустин.

— А я так и делаю.

— Тогда это еще хуже. Нужно понимать, что одно дело — принимать решения в обход Сената, и совсем другое — ниспровергать конституцию.

Артавасд снова зевнул, на этот раз показушно широко.

— Пожалуй, ты прав. — сказал он. — Пускай это собрание стариков само тихонько отомрет — все равно никто этого не заметит и не будет скучать по нему. — он улыбнулся. — Зачем вы вообще об этом говорим. Я думал, мы собрались, чтобы отчитать Ноткера за то, что он сует свой нос туда, где ему его и оторвать могут.

— Я ничего не делал. — сказал я, подняв руки в протестующем жесте.

— Мы тебе верим. — сказал Никифор. Слово «верим» в его устах прозвучало как просторечный вариант слова «прощаем». — Но не вздумай снова вмешиваться в наши дела.

Я ожидал, что после этого случая они будут тщательнее следить за мной, но, по всей видимости, они решили, что простого внушения будет достаточно для того, чтобы я усвоил урок. Сказать по чести, вряд ли я и связанные со мной хлопоты в тот момент времени были на первом месте в списке их забот. Были плохие новости с военной и дипломатической части — конечно, сами они мне этого не говорили, но они крайне неосторожно обращались с важными документами, а я умею читать перевернутый текст.

Мы получили свежие разведданные от тельпессов — одного морского народца, с которым мы в свое время развернули бойкую торговлю. Мы были им по нраву. Впрочем, стихийно сложившийся союз варваров, чей лагерь располагался за нашими стенами, им тоже был по нраву. Им вообще все народы нравятся — такова их природа. Именно благодаря этой горячей любви ко всем чужеземцам они могли покупать у нас все те уникальные, неповторимые товары, секрет производства которых знали только мы, и продавать их сотне народов, присоединившихся к походу, начатому Его Величеством Огузом с целью истребить нас. Это сходило им с рук, потому что они не ленились ради прибыли сделать крюк в тысячу миль — от Города через открытое море до южной оконечности Джотрайского полуострова, где они перепродавали наш товар ланкан-лижорнам. Те, в свою очередь, переправляли его через горные перевалы в Вамей, а оттуда он караванами пустынных кочевников доставлялся по пути, лежащему среди песчаных дюн, прямо в Сеавтон, что в стране итбинов, где его приобретали купцы из племен, входящих в состав анти-робурского союза.

Его Величество Огуз вряд ли был от этого в восторге, но что он мог поделать? Ланкан-лижорны были вне его досягаемости — они живут так далеко, что в их земле солнце восходит на западе (по крайней мере, так говорилось в какой-то прочитанной мной книжке) — а пытаться наказать кочевников было все равно что отмахиваться от мух тяжеленным двуручным мечом. Флота у него не было, так что для осуществления карательной экспедиции против итбинов ему пришлось бы перебрасывать войска по гораздо более длинному сухопутному маршруту. Это уменьшило бы его армию на несколько десятков тысяч человек, заняло бы не меньше года, да и сами итбины — довольно крепкий орешек, если верить тому, что мне приходилось слышать. Все, что ему оставалось — посылать гневные письма своим союзникам, которые клятвенно обещали искоренить контрабандную торговлю в своих землях, но в конечном счете ничего не предпринимали, потому что прибыль от этой торговли позволяла им кое-как покрывать расходы, связанные с участием в Огузовой военной авантюре.

Вот и все, что следует знать о тельпессах. Я лично в жизни не встречался ни с одним представителем этого народа, да и вряд ли когда-нибудь встречусь. Но, судя по тем сведениям, которые они нам передали, Огуз заключил сделку с хусами. На случай, если вы не в курсе, хусы обитают далеко на севере, где зима длится три четверти года; живут они в плоских долинах между горными хребтами и довольно многочисленны. Само собой, они млеколицые. В прошлом мы с ними не слишком враждовали, но мелкие князья и вожди, которые ими правят, очень охочи до разных блестящих и драгоценных предметов и считают войну единственным способом приобретения чести и высокого положения. Итак, Огуз заключил сделку с ними и к его армии присоединилось семьдесят тысяч хусов-наемников, все ростом под семь футов и дикие, как медведи. Но и это еще не все. Лет триста назад хусы покорили и поработили ильзов, народность низкорослых и несколько более темных млеколицых, живших к югу от них — робурские авторы знают о них немного больше, чем об остальных варварах, потому что ильзы продавали железную руду. Их страна состоит из сплошных гор, голых и негостеприимных, но под этими горами лежит достаточно железа, чтобы целиком покрыть Срединное Море, так что они давным-давно бросили попытки заниматься земледелием и перешли к горному делу. Со временем они достигли в нем большого мастерства, особенно в области прорубания ходов через горную породу — мы, жители изнеженного юга, так и не смогли освоить эту технологию. Огуз занес вождям хусов еще деньжат, и таким образом приобрел двадцать тысяч шахтеров-ильзов. Угадайте с трех раз, для чего он их собирался использовать.

И, как будто этих проблем нам не хватало, он еще вступил в переговоры с элийцами, нашими ближайшими и крупнейшими торговыми партнерами. Элия — это крупный остров, так что до тех пор пока элийцы и их союзники сохраняют контроль над морем, они находятся в безопасности, но, как и ильзы, они сами почти не занимаются земледелием. Вместо этого они покупают хлеб у племен млеколицых, живущих по ту сторону Дружественного моря, а эти народы, дабы избежать уничтожения легионами Огуза, присоединились к его великому союзу.

До ланкан-лижорнов Огуз дотянуться не мог, но вот варвары Дружественного побережья, поставлявшие зерно элийцам, были у него буквально под боком, в нескольких днях езды для легкой кавалерии. Так что он выставил элийцам ультиматум: либо они прекращают торговать с робурами, либо поставки зерна прекращаются.

Элийцы сами млеколицые, но довольно сильно отличаются от Огуза и его шайки. В прошлом мы воевали с ними, но каждый раз, когда мы снаряжали армию или флот для покорения Элии, мы оказывались разбиты наголову, так что они на нас не в обиде. К тому же они народ гордый и самодовольный и очень негативно относятся к тем, кто пытается указывать им, что делать. Когда мы сами пытались их подчинить, они задали нам взбучку, так что Огуз и его орда увешанных перьями дикарей их не слишком впечатлили. Чудно, передали они ему, мы тогда просто будем закупать хлеб у гарпагенов — нам это без разницы, а вот тебе придется объяснять своим новым союзникам, почему они враз лишились рынка для сбыта своих излишков продовольствия.

Это было сильное заявление, но Гарпагена лежит гораздо дальше от Элии, чем Дружественное побережье, и плыть туда приходится через открытое море, а это довольно сомнительное удовольствие. Мне кажется, элийцы просто блефовали и оказались застаны врасплох, когда Огуз действительно перекрыл им поставки зерна. До сих пор они были нам хорошими союзниками, но теперь они забеспокоились и начались разговоры о том, что, раз они пострадали, по сути, из-за нас, не было бы справедливым с нашей стороны слегка понизить плату за постой в доках и таможенные сборы или ввести дополнительные пошлины для их конкурентов и все в таком духе. В данных обстоятельствах не уступить им было бы полным свинством, но это нанесло бы ущерб нашему финансовому положению, а торговля тогда шла далеко не так хорошо, как нам бы хотелось.

Разумеется, никакой вины наших трех заговорщиков в этом не было, но когда слухи об этих событиях распространились, народ начал проявлять недовольство. Наемники-хусы никого не пугали — в конце концов, когда под вашими стенами и так каждую ночь разводится больше костров, чем есть звезд на небе, какая вам разница от того, что их количество еще немного увеличится? Но вот шахтеры-ильзы — это совсем другое дело. Как я понимаю, главной причиной, по которой Огуз не пытался подкопаться под городские стены, было то, что самые искусные саперы его войска погибли во время неудачной попытки сделать это в самом начале осады, а заменить их он не имел возможности.

Элийская ситуация была гораздо серьезнее с политической точки зрения. Большая часть нашей торговли с Элией контролировалась несколькими древними родами, издавна заседавшими в Сенате — они вели дела с элийцами еще задолго до осады, и теперь во всю пользовались давно установленными контактами — следует заметить, ко всеобщей пользе, но если бы мы оказались отрезаны от Элии и нам пришлось бы обратиться к торговле с другими партнерами, эти семейства потеряли бы свои состояния, каковая перспектива их не слишком радовала. Даже при том, что элийцы продолжали торговать с нами, понижение цен и пошлин в качестве уступки союзникам всерьез ударило бы по их доходам, а поскольку налоги, которые они платили в государственную казну, покрывали значительную часть затрат, связанных с обороной стен и содержанием Флота, от этих паразитов нельзя было просто отмахнуться. И вот тут-то я понял, откуда взялись беспокойство Фаустина по поводу мнения Сената и внезапный интерес Артавасда к изменению конституции.

Все это давало мне изрядную пищу для размышлений (а это занятие, как вы помните, занимало большую часть моего времени), но имевшихся у меня сведений было недостаточно, о чем я очень жалел. Что касается саперов, раз уж мы справились с ними однажды, скорее всего, мы справимся с ними и во второй раз, если только тогда, в начале осады, не было неких обстоятельств, из-за которых эту победу было бы трудно повторить. Так что да, о саперах я не слишком волновался. Но вот проблема с элийцами... Город вообще продолжал существовать исключительно потому что жизнь в нем никогда еще не была лучше, чем сейчас, и это позволяло его жителям, широкой Публике, игнорировать ужас, внушаемый полчищами, ждущими за стенами, и спокойно спать по ночам. Но если бы торговля перестала приносить прибыль и казна опустела, то временное правительство не смогло бы продолжать подкупать верхушку Тем и держать их в узде, и временный пакт о ненападении между правительством, Синими и Зелеными немедленно утратил бы всякую силу. Тогда уже отпала бы нужда и в саперах-ильзах, и в наемниках-хусах — они бы подкопались под стены и ворвались в город и обнаружили бы, что мы сами давно перерезали друг друга.

В общем, если кто-то раздумывал над тем, чтобы покинуть Город и попытать счастья в чужих землях, сейчас было самое время для того, чтобы это сделать. Думаю, вы не удивитесь, если я скажу, что мысль об этом посещала меня несколько раз и до того, как началась афера с поддельным Лисимахом, точно так же как и каждого из моих сограждан. Большинство, впрочем, решило оставить все как есть, потому что жизнь в Городе, как я уже упоминал, значительно улучшилась — склоны вулкана, на которых мы теперь жили, оказались покрыты плодородной почвой и приносили множество чудесных плодов. Кроме того, все мы знали (правительство особо позаботилось о том, чтобы донести это до всех жителей Города), что Огуз и его млеколицые поклялись истребить робурский народ до последнего младенца, а это значило, что когда и если Город все-таки падет, они на этом не остановятся. Более того, Огуз предлагал награду за каждого сбежавшего за море робура, которого к нему доставят. Не все могут так же искусно замаскироваться, как я, так в насколько далекие земли в действительности придется бежать, и есть ли хоть какие-то шансы добраться до них? Если наши враги захватят Город, высока вероятность, что им достанется и часть кораблей, и даже если этого не произойдет, в отсутствие Сисинны и его Флота, правящих морями, постройка или покупка собственных судов не займет много времени у Огуза. Тогда Элия сразу потеряет всякий интерес к приему робурских беженцев, как и остальные наши верные друзья и союзники по эту сторону Сашанской империи. Добавьте к этому мои личные обстоятельства — печальную истину о том, что театр, насколько я знаю, является исключительно робурским феноменом. По этой причине вряд ли с моими навыками мне удалось бы заработать на жизнь в заморских землях, а я, сказать по чести, предпочту смерть от меча смерти от голода.

---

— Ты знаешь, что сегодня за день? — спросил меня Артавасд.

Если б у меня были волосы на загривке, они бы встали дыбом от охватившего меня нехорошего предчувствия.

— Просвяти меня. — попросил я.

— Сегодня День Старой и Новой Луны.

— О.

Теперь я понимал, чего он так ухмыляется. День Старой и Новой Луны открывает празднество Дня Отпущения, а для большинства моих собратьев-робуров это означает только одно: начало нового сезона гладиаторских боев.

Позволю себе вставить краткое рассуждение на тему мнений, предубеждений и морали. Вещей, которых я абсолютно не перевариваю, не слишком много. Часть из них, вроде войны или холеры, обычно не нравятся никому, так что с этим не возникает никаких проблем. Но есть пара вещей, которые я сам осуждаю, а все окружающие — нет.

Ладно, скажу честно: я терпеть не могу гладиаторские бои. Я считаю, что это мерзкое, варварское зрелище, которое потакает самым низменным инстинктам толпы, и не нахожу в нем ничего полезного или приятного. Однако еще я считаю, что это является исключительно моим личным мнением, которое должно заботить только меня и больше никого — наверняка многие люди могут то же самое сказать о театре, и, возможно, будут даже правы. И, поскольку я сам никак не связан с ареной или гладиаторами, то не имею права как-то высказываться против них. То, что для одного — мнение, для другого — предубеждение, а для третьего — лицемерие. Имейте мнения по любому вопросу, пожалуйста, никто не запрещает, но будьте любезны держать их при себе.

И все-таки я не люблю наблюдать за боями. А вот мой папаша обожал их, и благодаря его положению, нам всегда были обеспечены лучшие места — на втором ряду северной трибуны, откуда видно все, что происходит на песке. Во время выступлений я сидел рядом с ним, пока он со знанием дела комментировал идущие схватки громким, хорошо поставленным голосом — могу поспорить, что и сами бойцы его прекрасно слышали, хотя ему все равно было наплевать. После окончания боев к нему подходили незнакомцы и благодарили за его комментарий — пожалуй, не зря, потому что он действительно хорошо разбирался в этом виде спорта. Если он замечал, что я закрываю глаза, он отвешивал мне оплеуху, от которой у меня потом долго звенело в ушах. Не знаю, возможно, именно поэтому мне и не нравятся бои, хотя мне все-таки кажется, что это скорее связано со зрелищем того, как незнакомые мне люди умирают в муках. С другой стороны, в третьем акте «Скафио и Фантие» гораздо больше сражений на мечах и трупов на земле, чем в любом сражении на арене, и я все равно считаю эту пьесу вершиной драматического искусства. Впрочем, о том, какой вес имеет мое мнение, я уже говорил в предыдущем абзаце.

Возвращаясь к теме, весь смысл ухмылки Артавасда был в том, что Лисимах председательствовал на Играх. Он играл главную роль в церемонии их открытия, а потом все пять дней напролет с профессиональным интересом наблюдал бы за сражениями из императорской ложи и раздавал бы призы победителям.

— Я не могу этого сделать. — сказал я.

— Не говори ерунды, — сказал Артавасд, — все ты можешь. Тебе только и надо, что сидеть в ложе и наслаждаться зрелищем. Даже завидую — у меня самого на это времени нет.

— Зрители тебя даже не будут видеть. — сказал Никифор. — Они будут смотреть только на арену, как и ты сам. Когда дело доходит до боев, их за уши не оттянуть от зрелища.

— Если мне придется смотреть на эту мясорубку, меня наверняка вырвет.

Наших заговорщиков трудно было чем-то удивить или шокировать, но мне удалось. Повисла недоуменная тишина, а затем Никифор медленно произнес:

— Ты не посмеешь.

— Лисимах был чемпионом Зеленых. — сказал Фаустин. — Непобежденным. Из сорока шести схваток сорок две победы и четыре ничьи.

Вот только фаната мне не хватало.

— Мне правда очень жаль, — сказал я, — но это как морская болезнь. Я ничего не могу с собой поделать.

Никифор прикрыл глаза на мгновение, вероятно, спрашивая Бога, чем он заслужил все это.

— Мы выставим несколько рядов телохранителей в ложе перед тобой. — сказал он наконец. — Если тебя начнет тошнить, пригибайся.

— Не выйдет. — твердо сказал Артавасд. — Будет выглядеть так, будто он боится покушения. Присутствие телохранителей сразу придаст всему политическую окраску, и с нашей стороны это будет ошибкой.

— Он прав, — сказал Фаустин, — для народа это будет выглядеть подозрительно.

— Все еще не настолько подозрительно, как вид того, как непобежденного чемпиона арены выворачивает наизнанку при виде крови. — огрызнулся Никифор. — Вот тогда народ действительно начнут посещать сомнения.

— С верхних мест на восточных трибунах видно как на ладони все, что происходит в императорской ложе. — заметил Фаустин. — Я знаю это наверняка. Когда я был маленьким, мы с отцом обычно сидели именно там.

— Ладно, — сказал Никифор, поднимая руки, — забудьте про телохранителей. Значит, ему просто придется собраться и перетерпеть, желательно без нытья.

— Скорее всего, ничего не выйдет. — сказал я, собрав всю свою волю в кулак. — Думаю, мне лучше притвориться больным.

— Лисимах пропустил бы начало сезона боев только находясь при смерти.

— Тогда и мне придется быть при смерти.

Мы пришли к компромиссу, заключавшемуся в том, что я кое-как вытерплю один день этой кровавой мерзости, а потом слягу в постель с опасной лихорадкой и судорогами.

О, и была еще одна маленькая проблема. Слухи о любовных похождениях Лисимаха не утихали, так что для сохранения лица требовалось, чтобы рядом со мной в ложе сидела какая-нибудь горячая штучка. К счастью, одна такая девица уже была у нас на примете.

— Я раньше никогда не видела Игр. — сказала мне Ходда, пока мы ехали на арену в экипаже с плотно задернутыми шторками. — Мне будет интересно понаблюдать.

— Можешь считать себя счастливой. Предупреждаю: зрелище отвратительное.

Ей безумно понравилось. «Это как лучшие сцены сражений в театре, только кровь настоящая!» — прошептала она мне на ухо, когда какому-то несчастному парню отрубили кисть руки и кровь захлестала во все стороны. А когда текущий чемпион пронзил одного противника, затем молниеносно развернулся кругом, обезглавил другого, пытавшегося подкрасться к нему сзади и совершил грациозный пируэт для того, чтобы выпустить кишки третьему, она вскочила на ноги и торжествующе завопила, размахивая шарфиком, прямо как мой папаша в свое время. Я тоже вскочил и завопил, показав класс актерского мастерства.

— Потрясающая работа ног. — сказала она, когда мы снова присели. — Вот это у нас никогда не получается показать правильно. Мы просто стоим на месте и размахиваем мечами — не удивительно, что зритель нам не верит. Мне нужно будет нанять нескольких таких ребят, чтобы они потренировали моих актеров.

— Говори тише! — цыкнул я на нее.

— Боже, извини, пожалуйста. Просто это так волнующе. Стоит мне только подумать, что все это годами проходило мимо меня...

Разумеется, я знаю все о работе ног — это знание я приобрел благодаря тяжелому, точному кулаку моего отца. «Работа ног — это самое главное в рукопашном бою. — говаривал он мне. — Лучший способ избежать удара — это держаться подальше от противника». Пожалуй, это правда. Я поверил ему на слово и уже много лет старался держаться как можно дальше от всего, связанного с противниками и рукопашным боем. Но теперь я будто вернулся в прошлое и мне снова приходилось наблюдать за тем, как люди калечат своих ближних и делать вид, что это что-то само собой разумеющееся. Детство. Лучшие, самые чистые деньки. Ну, может, для кого-то все так и есть.

На местах прямо под нами в напряженных позах сидели трое заговорщиков, полностью погрузившиеся в разворачивавшееся перед ними действо. Думаю, Фаустину больше всего нравились сами схватки — ожидаемо от человека, который последний раз дрался, когда ему было лет семь. Никифор внимательно следил за всеми движениями бойцов, анализируя их и пытаясь понять, не может ли он научиться чему-нибудь новому — он был серьезным, вдумчивым человеком и остро сознавал собственную ограниченность, которую ему, в силу обстоятельств, приходилось тщательно скрывать от окружающих. Артавасду просто нравилось смотреть, как льется кровь. Его право. В конце концов, как сказано у Салонина, «нет жизни в том, в ком нету жажды крови». Что до Ходды, то, пожалуй, ей нравилось все вышеперечисленное, хотя я не берусь сказать, в какой пропорции. На самом деле она очень хорошо фехтует, когда играет брючные роли, в смысле, мужские. Как-то раз она выбила другому актеру глаз, и хотя она до сих пор клянется, что это было случайно, я подозреваю, что она просто чересчур увлеклась.

В отличие от них четверых я никакого удовольствия от зрелища не получал, так что пришло самое время для того, чтобы начать изображать тяжелую болезнь. Единственной хворью такого рода, которую мне пришлось перенести, была горная лихорадка — я тогда чуть не умер, — так что я решил снова изобразить ее.

Лисимах, согласно моей задумке, испытывал ранние симптомы болезни в течение всего дня, но стремясь поддержать ореол своей неуязвимости, он игнорировал их, надеясь перенести их на ногах и с презрением отбрасывая мысль о консультации с врачом. Для моих целей это было то, что надо. Я прикрыл глаза, вспоминая, как у меня болели суставы во время болезни — это было нетрудно. Потом я вспомнил лихорадочную дрожь, которая начинается в коленках и распространяется по всему телу. Когда я дошел до судорог, я вдруг понял, что меня действительно бросило в пот — не знаю, почему так получилось, но это избавило меня от необходимости мочить лицо слюной. Затем я встал, изо всех сил стараясь удержаться на ногах, но не сумел и рухнул вперед всем телом, как подрубленное дерево.

Если вы хотите, чтобы падение выглядело убедительно, постарайтесь падать на что-нибудь мягкое. Тогда я избрал в качестве подушки безопасности Артавасда. Он был целиком поглощен идущей схваткой, так что ни о чем не подозревал, пока я не обрушился на него, выталкивая его из кресла, так что он чуть не выпал за ограждение ложи. Он издал вопль, который, должно быть, услышали и бойцы на арене, и на него стали оглядываться — сначала несколько человек, а затем все больше и больше, потому что спустя несколько мгновений трибуны погрузились в мертвенную тишину. Все, что я мог слышать — это звон мечей на самой арене, где несчастные гладиаторы продолжали отчаянно сражаться за свои жизни, на которые уже всем было наплевать.

Кто-то ухватил меня и приподнял, и вот тогда все принялись голосить разом.

Я должен сказать, что решил не соблюдать досконально мое соглашение с троицей заговорщиков. Согласно нему, я должен был слечь с болезнью во второй, а не в первый день боев. Впоследствии я объяснил им, что если бы я последовал утвержденному плану, они бы ожидали того, что должно было произойти, и их реакция была бы совершенно неубедительной, и именно их натуральное изумление позволило сыграть сцену идеально. Разумеется, они закатили мне скандал, но в конце концов согласились, что все прошло очень хорошо, и я, возможно, был прав.

К тому времени, правда, мы едва могли друг друга слышать, потому что под окнами дворца собралась толпа, вопившая гимны Непобедимому Солнцу ради моего скорейшего выздоровления. Артавасд сказал, что их было тысяч сорок, но мне кажется, что он преувеличивал. Никифор выдвинул гораздо более реалистичное предположение, сказав, что, должно быть, вся Рассветная площадь забита людьми. Даже если так, народу все равно собралось очень много, и все они умоляли Солнце сохранить мне жизнь. Пожалуй, это был самый странный опыт, испытанный мной за всю мою довольно насыщенную жизнь.

Артавасд потом жаловался мне, что я чуть не сломал ему ключицу. Я посоветовал ему поменьше ныть.