Акт II

1

Я резко выпал из сна и обнаружил, что надо мной стояли шесть человек: пять солдат и какой-то тучный гражданский.

— Поднимайся. — резко потребовал толстяк.

Солдаты сжимали в руках обнаженные мечи, что не внушило мне уверенности. Я вылез из постели и окинул взглядом комнату в поисках моих сандалий. Они оказались под кроватью — видимо, солдаты случайно загнали их туда. Я решил не тратить время на то, чтобы их выудить.

Толстяк провел меня вниз по узкой, закрученной в спираль лестнице в комнату, где я в последнее время проводил большую часть своего времени, общаясь с заговорщиками, или читая, или просто валяясь на диване. Там нас ожидало еще четверо толстяков. По стечению обстоятельств, в той комнате как раз четыре кресла, да еще вышеупомянутый диван. Я решил остаться стоять.

— Это он? — спросил один из четверых.

Приведший меня человек кивнул.

— Любопытно, — заметил другой, — я думал, он выше ростом.

— Нет, это определенно он. — сказал третий. — Я много раз видел его на арене, узнаю его где угодно.

— Что происходит? — поинтересовался я.

Тут заговорил последний из толстяков, до того хранивший молчание. Он не был самым толстым, самым высоким или самым изысканно одетым (вообще, все четверо были одеты примерно одинаково — строго и неброско, но с иголочки) из них, но он явно был среди них главным.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

Я уже собирался было сказать, что понятия не имею, и тут до меня дошло. Да, я видел его, даже несколько раз пытался его изображать, набив под одежду подушки, но никто среди зрителей, по всей видимости, его не узнавал, так что мы просто вырезали его роль из представления.

— Ты Гелимер. — сказал я.

— Для тебя — сенатор Гелимер, председатель Сената. — сказал он с улыбкой. — Как видишь, в отличие от тебя, у меня есть настоящая должность.

Вот и все. Меня раскрыли. Ну и ладно.

Прежде, чем я успел открыть рот, Гелимер продолжил:

— Эти господа — представители четырех основных партий в Сенате. Они сформировали коалицию для того, чтобы организовать правительство национального единства.

Он сделал паузу. «Это все конечно, очень интересно, — хотелось сказать мне, — но я не совсем понимаю, как это относится ко мне, если меня раскрыли».

— Произошла небольшая смена руководства. — снова заговорил он, не дав мне озвучить свою мысль. — Режим военной хунты свергнут, и Сенат снова держит всю власть в своих руках. — тут он ухмыльнулся. — Что интересно, благодаря тебе. Пожалуй, это самое полезное из того, что ты принес Городу, и то тебе самому не пришлось ничего делать.

— Не торопись. — сказал один из толстяков. Гелимер обернулся, кивнул ему и вновь обратился ко мне.

— Покушение на твою жизнь дало нам повод, которого мы искали. — сказал он. — Легко догадаться, что имел место заговор с целью свержения правительства и передачи Города в руки Огуза и его варварских орд. Но не стоит отчаиваться. Заговорщики были вовремя остановлены и взяты под стражу, а Сенат снова взял управление Городом на себя, чтобы сохранить нормальное течение жизни.

До меня наконец дошло, что, быть может, моя настоящая личность и не была раскрыта.

— Остальные трое. — сказал я. — Никифор, Артавасд и Фаустин. С ними все в порядке?

Гелимер воззрился на меня.

— Ты хотел бы их увидеть?

— Да.

Он кивнул, встал на ноги, подошел к окну, открыл его и указал на что-то. Я взглянул в направлении, на которое указывал его палец и увидел ворота во внутренний дворик, в которые кто-то забил два больших железных гвоздя. С них, привязанные за волосы, свисали две человеческих головы.

— Фаустина не оказалось дома, когда за ним пришли, — сказал Гелимер, — но далеко ему не уйти. Мы расставили дозоры в порту, а он наверняка попытается сбежать на корабле. Фаустин не слишком умен. Между прочим, он мне приходится троюродным братом.

Я отодвинулся от окна. Отрубленные головы — пожалуй, самый сложный в изготовлении предмет театрального реквизита. Как бы вы не старались, они все равно выглядят смешно, и кто-нибудь на задних рядах обязательно примется хихикать, завидев такую. Что странно, настоящие отрубленные головы выглядят точно так же гротескно и нереалистично, как и фальшивые.

— Мы предлагаем тебе выбор. — продолжил Гелимер. — Либо ты присоединяешься к нам, либо оказывается, что мы опоздали и ты был жестоко убит предателями прежде, чем нам удалось их арестовать. Для нас пригоден любой из этих вариантов.

— Я не Лисимах. — сказал я.

На мгновение в комнате повисла звенящая тишина.

— Что?

— Я не Лисимах. — сказал им я своим настоящим голосом. — Я актер, меня зовут Ноткер. Лисимаха убило выстрелом из требушета еще несколько месяцев назад. Никифор и его клика заставили меня изображать его. Они угрожали убить мою мать, если я не подчинюсь им. Это правда. Все, кто связан с театром, меня прекрасно знают, кто угодно это подтвердит.

Вновь тишина. А затем Гелимер расхохотался.

— Знаешь, а на мгновение я тебе даже поверил. — сказал он. — К сожалению, ты не знаешь нашу историю.

— Это правда! — заорал я на него. — Я пародист, я изображаю других людей! Я даже тебя как-то раз пародировал, в одном бурлеске в «Розе»!

Сомневаюсь, что он меня слушал.

— После падения Мистрагона в 447 году от основания Города, — сказал он, — царь Павсаний смог скрыться от преследователей, убедив их, что он — всего лишь двойник царя. Ему поверили и отпустили. Впоследствии он собрал армию, попытался захватить Город и был убит. Не пытайся обмануть обманщика, сынок, ты Лисимах и никто другой. Так ведь, Тотила?

Тот из толстяков, который любил гладиаторские бои, кивнул.

— Сейчас я тебе это докажу. — сказал он, вставая. — Вот эту рану, — ткнул он пальцем в один из шрамов, которые Никифор вырезал на моем лице, — он получил на моих глазах во время боя с Атуккой, в новогодние празднества десять лет назад. Вот этот остался после схватки с Плевсием, которая была через год после той. Судьи объявили ничью, но они явно были куплены, потому что он одержал честную победу. Сними рубашку. А вот сюда, — продолжил он, — вот сюда, в спину, его ткнул один из дикарей Огуза, когда он отправился спасать того млеколицего инженера.

Гелимер подошел ко мне и ковырнул ногтем один из шрамов на моем лице.

— Это определенно не воск или грим. — сказал он. — Ты Лисимах.

— Никифор нанес их мне бритвой. — сказал я.

— Это старые шрамы. — покачал головой Тотила.

— Мы состарили их с помощью селитры.

— Невозможно. Всем известно, свежий шрам нельзя заставить выглядеть старым.

— Во имя всего святого, — вскричал я, — разве мой голос похож на голос Лисимаха?

— Не знаю, я раньше с тобой не встречался. Мне кажется, что твой голос похож на голос Лисимаха, потому что ты Лисимах, черт бы тебя подрал.

— Ну, ну, — вмешался Гелимер. — пора завязывать. Ты честно попытался выкарабкаться, но у тебя не вышло. Так что давай-ка вернемся к насущным вопросам?

Говорила мне мама, не корчи рожи, а то пристанет и уже не изменишь. Но послушался ли я ее?

— Ладно. — сказал я. — Чего вы хотите?

— Я только что предложил тебе выбор. — сказал Гелимер, снова устраиваясь в кресле. — Либо ты сотрудничаешь с законным правительством этого города, либо мы убьем тебя и бросим твой труп в выгребную яму. Мы прекрасно знаем, что ты — всего лишь марионетка, и что ты вовсе не совершил ничего выдающегося в первые дни осады. Ты был просто телохранителем, которому повезло привлечь внимание публики. Мы совсем не против; ты можешь стать нашей марионеткой — это только облегчит нам жизнь. В противном случае, мы скажем, что Никифор приказал тебя убить. Да, поначалу народ будет горевать и гневаться, но со временем люди успокоятся и забудут о тебе. Если тебе интересно, — продолжил он, — то армия на нашей стороне, и Сисинна тоже, так что можешь не надеяться, что он тебе поможет. Все, чего мы хотим от тебя — это чтобы ты улыбался, махал толпе ручкой с балкона и не пытался ничего предпринимать без нашего прямого приказа. Мне думается, что ты с этим вполне справишься. В конце концов, ты только этим и занимался последние семь лет.

Я решил задать вопрос, на который мне срочно понадобился ответ.

— Это вы пытались меня убить?

На мгновение снова воцарилась ошеломленная тишина.

— Боже, конечно нет. — сказал Гелимер наконец. — Зачем нам это? Я же сказал тебе, покушение на тебя оказалось для нас очень кстати, но организовали его не мы.

— Мы решили, что это дело рук Никифора и хунты, — вмешался один из толстяков, имени которого я не знал. — собственно, это и подсказало нам идею. Мы подумали: «На этот раз они перешли все границы, такого мы им позволить не можем».

— Он так и не сказал нам, что он собирается делать. — заметил Тотила. — Давай, поторапливайся, мы не можем ждать твоего решения весь день.

Я не удержался и расхохотался.

— Значит, вы предлагаете мне выбор между подчинением вам и удавкой?

— Именно.

— Тогда я с вами, телом и душой. — сказал я, растянув рот в широкой кривой улыбке. — Да здравствует революция!

Тотила бросил на меня усталый взгляд.

— Ты, конечно, молодец, — сказал он, — но таких слов лучше не говори.

---

Среди актеров ходит легенда — или страшилка, называйте как хотите — о проклятой пьесе. Все в нашем ремесле ее знают. Говорят, эта пьеса — одно из лучших драматургических произведений, какие когда либо были написаны. В ней есть все: великолепные речи, потрясающие главные персонажи, запоминающиеся второстепенные роли и самые смешные шутки, но никто не пытается ее поставить. Почему? Она проклята. В этой пьесе есть самая крутая сильная героиня за всю историю театра и все-таки ее никто никогда не будет в ней играть.

Согласно легенде, актриса, которой досталась эта роль в первой постановке, была отравлена своей соперницей в ночь премьеры, и, умирая, прокляла пьесу. Кто бы ни играл эту роль в дальнейшем, неизменно оказывался одержим ее неупокоенным духом — смотрел на мир ее глазами, вспоминал события из ее жизни, играл так, как играла бы она, если бы ей только довелось это выйти на сцену и умирал точно так же, как и она умерла, одновременно с падением занавеса. Сюжет потрясающий. Я годами пытался протолкнуть идею пьесы, основанной на этой легенде, но по какой-то причине все отказываются иметь с ней дело.

К чему я это. Задумайтесь, каково это — оказаться заложником роли, которая никогда вас не отпустит? Знавал я одного старикашку, который всю жизнь играл только одного и того же персонажа — гонца в «Трагедии рогоносца». Роль эта небольшая, но у нее лучший монолог во всей пьесе, которая благодаря ему стала настоящей классикой. Так вот, когда этому старикашке еще было слегка за тридцать, он так поразил всех, выступив в этой роли, что в дальнейшем при каждой постановке пьесы антрепренеры неизменно приглашали играть гонца только его, и в конце концов дошло до того, что любой другой актер, пытавшийся играть эту роль, неизменно оказывался освистан. Представьте: повторять одни и те же шестьдесят восемь рифмующихся строк каждый вечер на протяжении сорока лет. Это немного, но по крайней мере заработок постоянный. Говорят, под конец жизни он забыл собственное имя и отзывался только на «Весанио» — так, собственно, звали гонца в этой пьесе. Все, кто вспоминает о нем, неизменно его жалеют — как-никак, целая жизнь потрачена впустую. Но вот мне как-то раз довелось пообщаться с его братом, и тот сказал, что он был самым скучным, вздорным, невыносимым козлом из всех невыносимых козлов, и одного его появления в комнате было достаточно, чтобы гости разбежались по домам. Он и сам это прекрасно знал, но таким уж он уродился, и ничего с этим поделать не мог. Но когда он играл гонца, люди радовались ему, они пережидали длиннющие монологи, трепеща в ожидании его выхода, они платили за то, чтобы только услышать его. Когда он был на сцене, он был кем-то, сказал мне его брат. А сняв костюм, он вновь превращался в обычную человеческую сволочь.