2

Сенат возник еще в самые ранние дни Робурской империи, когда она еще звалась республикой, и на протяжении всех минувших веков его единолично контролировали одни и те же сто шестнадцать знатных семейств. Есть один исторический анекдот, хорошо это иллюстрирующий. Когда Андроник Великий стал первым робурским императором, он приказал, чтобы всех сенаторов провели перед подножием его трона закованными в цепи, и один из них, глава самого древнего и гордого из ста шестнадцати семейств, во всеуслышанье назвал его ничтожеством, человечком без роду и племени, который даже отца своего не знает. «Ты прав, — ответил ему Андроник. Но мой род начнется с меня, а твой на тебе завершится». Потом, чтобы показать свое милосердие, он помиловал их всех, и пятнадцать лет спустя в результате сенаторского заговора его зарезали в собственной бане. Мораль истории: не стоит упускать возможность избавиться от своих врагов исключительно ради красивой цитаты.

Имя дерзкого сенатора история не сохранила, но готов поспорить, что Гелимер числил его среди своих предков. В принципе, и спорить тут не из-за чего, потому что сенаторские рода давным давно неотделимо перемешались и переплелись, как вьюнок и жимолость, и каждый сенатор приходится другому кузеном, дядей, племянником, а порой и всеми тремя сразу. Кем бы тот древний сенатор ни был, у него было много общего с Гелимером: гордость, достаточно ядовитого высокомерия, чтобы отравить все Среднее море и изрядная доля отваги, граничащей с наглостью.

Впрочем, Гелимер был личностью гораздо более многогранной, в чем я вскоре удостоверился. Он послал за мной. К тому времени я уже провел в раздумьях несколько беспокойных часов, запертый в своей башне и охраняемый вооруженный до зубов караул, и пришел к выводу что единственная моя возможность остаться в живых — это каким-то образом оказаться полезным новому режиму. Каким именно, я придумать не мог.

Гелимер расположился в Капелле До-диез, прозванной так за то, что нескольких секунд удерживания тональности до-диез внутри нее достаточно, чтобы стены начали дрожать, а с потолка посыпалась известка (или, по крайней мере, ходят такие слухи). А так как около половины гимнов и интроитов старинной литургии выдержаны в до-диез, неудивительно, что в течение последних шести веков данная зала использовалась в качестве своеобразного тихого кабинета людьми, занимавшими должность верховного канцлера, в обязанности которой входило управление империей без привлечения самого императора. Последний верховный канцлер сбежал на первом же корабле, как только оказалось, что Город взят в осаду, и никто по нему не скучал. Не думаю, что в течение последующих семи лет в эту залу заходил хоть кто-нибудь, кроме слуг, протиравших симпатичные витражные окна и несколько строгих, но искусно сработанных предметов мебели.

Гелимер сидел на узком, выглядящим довольно неуютно стуле с высокой спинке, целиком выточенным из моржового клыка — самого ценного материала в мире, не считая нескольких металлов и горных пород. Единственным другим сидением был предмет, своим видом напомнивший мне табурет прядильщицы — низкий, неустойчивый и легко опрокидывающийся, если сидящий на нем не проявляет должной аккуратности, вставая. Я вырос в доме, в котором оба имевшихся стула были именно такими. Но эту табуретку они напоминали мало, потому что она была вырезана из китовой кости в стиле «шара в шаре». Вы наверняка понимаете, о чем я — есть такой тип безделушек, шар внутри шара, внутри которого еще один шар и так далее. Несчастные художники тратят годы своей жизни, вырезая такие штуки и вытаскивая лишний материал из отверстий с помощью маленького крюка на длинной палочке. Так вот, у этого табурета в таком стиле были оформлены ножки — внутри напоминающей сеточку наружней поверхности на кости были вырезаны изображения горных склонов с пасущимися овечками и танцующими под звуки авлоса пастухами и пастушками. Я предположил, что он принадлежал какой-нибудь императрице, которой нравилось изображать из себя простушку и в свободное время заниматься прядением вместе с придворными дамами.

Гелимер взглянул на меня.

— Присаживайся. — предложил мне он.

Я окинул взглядом табуретку.

— Эта штука меня не выдержит.

— Ты будешь удивлен. — сказал он, растянув губы в усмешке. — Этот табурет был изготовлен для императрицы Карбонопсины, а в ее время мастерам пришлось расширить половину дверных проемов во дворце, чтобы она могла сквозь них протискиваться.

Я присел, и правда, табурет даже не скрипнул.

— Вы хотели меня видеть.

Несколько мгновений он изучал меня взглядом, будто я был какой-то сложной математической задачей, последней теоремой древнего гения, которую так никто и не смог разрешить.

— Мы с коллегами обсудили сложившуюся ситуацию, — сказал он наконец, — и решили прибегнуть к голосованию. Три против двух.

Его слова меня насторожили.

— Какой именно вопрос был поставлен на голосование?

— Являешься ты Лисимахом или же актером бурлеска по имени Ноткер.

— Понимаю. — сказал я. — И каково же решение?

— Три голоса за то, что ты Лисимах.

— А вы как голосовали?

— В любом случае, это полностью умозрительное рассуждение. — продолжил Гелимер, пропустив мой вопрос мимо ушей. — Все за пределами этого крыла дворца считают тебя Лисимахом, и даже если ты действительно самозванец, в реальности это не играет никакой роли. Для нас — тем более, поскольку вне зависимости от того, кто ты на самом деле, ты будешь действовать согласно нашим приказам, или твоя подружка умрет.

Он сделал паузу, чтобы смысл его угрозы дошел до меня. Видимо, я должен был дождаться, когда он продолжит.

— Если начистоту, — сказал я вместо этого, — то я действительно Лисимах, и если хотите, могу это доказать. А что до Ходды, то девчонок вроде нее в Городе еще полно. Но это тоже полностью умозрительное рассуждение, поскольку я с превеликой радостью соглашусь с любым вашим планом действий, господа.

— Сынок, — сказал он, — я тебе ни капли не верю.

— Могу то же самое сказать про себя.

Это заставило его улыбнуться.

— Ну разумеется, — сказал он, — и, между нами говоря, своим уважаемым коллегам я верю еще меньше. Мы заключили союз едва ли месяц назад, а до того готовы были вцепиться друг другу в глотки. Люди много чего говорят о доверии, но, по правде, не доверяя своим партнерам, можно добиться гораздо большего.

— В этом есть своя правда.

— Пока что мы нужны друг другу и это все, что имеет значение. — сказал он, нахмурившись. — Вот почему я хочу сделать тебя императором.

У моего отца был один маневр, который он очень любил демонстрировать. Сначала он бил противника, вложив в удар столько силы, чтобы оглушить, но не свалить его, а потом, пока тот стоял, покачиваясь и ловил воздух ртом, он слегка толкал его в грудь пальцами руки, и бедняга обрушивался на землю, как подрубленное дерево.

— У нас же есть император.

— Он умер еще полтора года назад. — покачал головой Гелимер. — Тихо и мирно, в собственной постели. Последние четыре года он был в этой, как ее, коме — просто валялся с открытым ртом, даже веками шевелить не мог. Впрочем, кажется, у него был дальний родственник где-то в Ольбии. Ты знаешь, где находится Ольбия?

— Нет.

— Вот и я тоже. Так что у нас по сути нет императора. Не то, чтобы это хоть что-то меняло. По правде, нам без него даже лучше, но следует думать и о том, что скажет народ.

— А народ любит императора.

— Что только доказывает, какие же люди ослы. — сказал он, кивая. — Но да, народ любит императора. А еще он любит тебя. Но в данный момент ты не имеешь никакой официальной должности. Ты не министр, не советник, не генерал, да и мы не можем дать тебе какое-нибудь место, где тебе придется на самом деле что-то делать. — он сделал паузу, чтобы отдышаться. — Так что согласно официальной версии, император призвал тебя, будучи на смертном одре, вложил тебе в руки Великую Печать, помазал твое чело священным елеем и на последнем издыхании прошептал: «Да здравствует император Лисимах Первый», так что теперь ты наш император. Что ты об этом думаешь?

— Лисимах Второй.

— Что?

— У нас уже был один император по имени Лисимах. — сказал я. — Лет триста назад. Так получилось, что меня назвали в его честь.

— Пожалуй, ты прав. — сказал он, нахмурившись. — Кажется, нам рассказывали о нем в школе. Он ведь прославился строительством мостов или чего-то вроде того?

— Строительством акведуков.

— Одно и то же. Итак, ты согласен на мое предложение или нет?

Старинная пословица гласит: упав с утеса, учись летать. Сам-то я никогда не летал, но я сотни раз видел, как летают другие, как и многие, кто связан с театром. Конечно, если присмотреться поближе, то можно заметить бечевку, привязанную к своеобразной страховке, которую летающий носит под рубашке, но что с того? Они все еще двигаются, не касаясь земли, а это и есть определение слова «полет».

— Это измена, — сказал я, — и богохульство.

Гелимер уставился на меня.

— Не неси чепухи. — буркнул он. — Старика же никто не убивал. Он умер от естественных причин, даю честное благородное слово. Кровного наследника нет. Хотя такого прецедента раньше не возникало, в статутах содержатся недвусмысленные инструкции, согласно которым императора избирает Сенат. Мы избрали тебя.

Об этом я как-то не подумал.

— Но все остальное — ложь, — сказал я, — про священный елей и предсмертное желание императора.

— А, это. Это так, для красного словца. Если мы объявим тебя императором, ты им будешь. Таков закон.

— Меня.

— Тебя.

Жила-была гусеница, которая мечтала стать ангелом и парить в небесах на тонких газовых крыльях. И вот однажды она проснулась и обнаружила, что у нее выросли хрупкие крылышки, благодаря которым она могла летать. И при этом она все еще оставалась собой, так что не требовались ни обман, ни грим. Кроме того, чего стоит мнение одного человека против известного всем и каждому факта? Наделенный всеми необходимыми полномочиями комитет избранных сенаторов только что объявил что я есть Лисимах и назначил меня законным императором в соответствии с конституцией. Поставьте это на весы против слова малоизвестного актера бурлеска. Кому вы скорее поверите?

— Не то, чтобы у меня был выбор. — сказал я.

— А у тебя его и нет.

— В таком случае, я согласен.

— Да здравствует император. — сказал он, зевая. — А первым твоим указом после коронации будет роспуск Тем.

Еще одним трюком, который практиковал мой папаша, было изобразить левой рукой финт в челюсть, заставив противника отклониться назад, а потом нанести сокрушительный удар правой в открывшееся солнечное сплетение.

— Чего?!

— Роспуск Тем. — повторил он. — Они высасывают все соки из этого города, и их нужно убрать с дороги. Они и раньше приносили много хлопот, но узаконивание их существования привело к настоящей катастрофе. Так что тебе придется вновь запретить их. Для этого ты нам и нужен.

— Да вы с ума сошли. Они же тогда от Города камня на камне не оставят.

— Такую вероятность нельзя исключать, — мягко сказал Гелимер, — но это необходимо сделать. Позволь мне напомнить, что шанс того, что народ к тебе прислушается гораздо выше, чем если бы мы пытались осуществить это сами.

Плоская, ужасно твердая и необъятная поверхность земли стремительно приближалась ко мне, и я подумал: «Раз уж птицы на это способны, вряд ли это так уж сложно».

— Я сделаю все, как вы прикажете. — пробормотал я.

---

Пару лет назад мне довелось выступать на банкете исторического факультета Университета. Выступление прошло хорошо: я изображал декана и нескольких старших преподавателей, причем один из них потом подошел ко мне и лично поблагодарил меня, сказав, что это придаст ему популярности среди младших коллег. В общем, по окончании выступления я отирался поблизости в надежде перехватить бесплатных закусок и случайно подслушал, как несколько историков, все из них — уважаемые специалисты в своей области, дискутировали на какую-то заумную тему, нечто вроде «кем была введена должность главного конюшего — Клеоменом II или Страбоном IV?». Одна группа утверждала, что существуют неоспоримые доказательства (которые они цитировали наизусть), что это все-таки был Клеомен. Их противники приводили не менее весомые доказательства в пользу Страбона. А потом, уже после того, как по рукам всех участников спора прошла бутылка с горячительным напитком, кто-то предложил просто проголосовать. Так они и поступили. Девять голосов за Клеомена против семи за Страбона — и теперь личность императора, который ввел должность главного конюшего, была установлена как четкий научный факт. Не верите мне — ознакомьтесь с учебниками истории (естественно, с более свежими изданиями, которые включают все последние достижения исторической науки) и убедитесь, что я прав.

Что, в конце концов, есть вера, как не знание неких фактов при отсутствии возможности подкрепить их доказательствами? Миллионы людей верят в Непобедимое Солнце. А если столько человек во что-то верят, оно не может быть ничем, кроме истины, и если вы несогласны, то это только потому что вы не вполне понимаете тонкости определения истины. Как сказал как-то мой папаша, даже если раньше это не было истиной, то после того, как пятнадцать уважаемых землевладельцев клятвенно присягнули, что он играл с ними в карты в ту самую ночь, когда на другом конце города оказался зарезан какой-то неудачник, оно ей является.

Собственно, только то, что является истиной, в конечном счете и играет роль. Задумайтесь об этом. Если у вас все в порядке с головой, вы совершенно ясно можете вспомнить, что произошло минуту назад, но никто не будет вас осуждать за то, что вы не можете ясно припомнить, что вы делали или говорили двадцать лет назад. Так что в случае разногласий знание возрастом в минуту является лучшим доказательством чего бы то ни было, чем смутные воспоминания двадцатилетней давности.

Двадцать лет назад, даже больше, я был Ноткером. Прямо сейчас я Лисимах, а завтра в это же время я буду Лисимахом II. И шрамы на моем теле это подтверждают.

---

— Я тебя ненавижу. — прошипела она мне на ухо.

Очень приятно, когда невеста говорит это своему будущему мужу в день их свадьбы, вам так не кажется? С другой стороны, пожалуй, у нее были веские основания для этого.

Сказала она это мне непосредственно перед тем, как я провел ее через неф мимо рядов сидений, заполненных важными гостями, к парным тронам, которые специально для оказии вытащили из кладовки и установили в Долгой Зале на нижнем этаже Нового Дворца. Новый Дворец — это самая старая часть дворцового комплекса, возрастом не меньше тысячи лет, но вот Долгая Зала действительно очень, очень долгая, в смысле, длинная. Гелимер избрал местом бракосочетания ее, поскольку она была самым большим помещением во дворце. Не помню, сколько именно народу удалось туда втиснуть, но там явно было больше тысячи человек, все облаченные в свои лучшие наряды, и каждый явился чтобы поглазеть на то, как могучий Лисимах будет коронован и обвенчан в один и тот же день.

(Это все было моей идеей.

— Что нам требуется, — сказал я сенаторам, — так это добиться для меня максимально возможной популярности в народе.

— И зачем нам это? — спросили меня.

— Потому что когда я сделаю поворот кругом и распущу Темы, народ, быть может, помедлит несколько мгновений перед тем как броситься поджигать Город.

Со мной согласились и спросили, что же я собираюсь предложить.

— Народу нравятся коронации. — сказал я. — А императорские свадьбы ему нравятся не меньше. Так что давайте устроим мне женитьбу.

Воцарилась мертвая тишина. Затем кто-то, кажется, сенатор Назика, заметил, что это не такая уж и плохая мысль.

— Хорошо, — сказал Гелимер, — давайте женим его. Но нам потребуется невеста.

Снова повисла тишина, и я мог буквально слышать, как в головах у всей дюжины сенаторов, собравшихся на совет, вертелись мысли об их неженатых дочерях, племянницах и другом крупном рогатом скоте. Конечно, родственница-императрица — это престижно, но все же...

— Императору от народа, — продолжил я, — понадобится императрица от народа.

— Звучит неплохо, — сказал Гелимер, взглянув на меня, — но что ты имеешь в виду?

Я обратил их внимание на то, что император единственный из всей робурской знати в теории мог жениться на ком угодно. Он не нуждался ни в деньгах, ни в положении, ни в родовитости. В слепящих лучах его славы все нижестоящие выглядели одинаково, будь то герцоги, графы, батраки или даже мужики, собирающие и опорожняющие ночные горшки. Пропасть между всеми ними и императором была настолько велика, что никто даже не пикнул, когда, Кандавл Великий взял в жены молочницу и никто не пенял Эвдоре, супруге Марциана Мудрого, тем что она в свое время была проституткой. И эти двое остались в истории как самые любимые народом императоры, потому что женившись на женщинах, которые были не просто низкого рода, а низшими из низших, они...

— Спасибо, общий смысл понятен. — прервал меня Гелимер. — К чему ты ведешь?

С другой стороны, заметил я, нам требовалась женщина, за которую не будет стыдно. Женщина, которая умеет представить себя в выгодном свете. Женщина, которая, несмотря на происхождение из народа, обладала бы флером аристократичности...)

Итак, мы шли через неф. Первое и важнейшее из того чему обучают актеров-новичков — это умение правильно ходить. Походка может быть самой разнообразной: напыщенной и важной, торопливой, ковыляющей, гарцующей. Мы можем показать публике, кем является наш персонаж (героем, злодеем, инженю, клоуном, принцем, крестьянином, солдатом, бойкой и крутой цыпочкой, старой каргой...), не сказав ни единого слова, просто передвигаясь определенным способом. Для некоторых это так же естественно, как дышать. Другим приходится размышлять над походкой и часами отрабатывать ее перед зеркалом. Помню, один великий актер, с которым я познакомился в самом начале своей карьеры, чуть ли не рыдал от того, что не мог подобрать правильную походку для персонажа, которого он должен был играть, но потом ему в голову пришла гениальная идея зажать монетку в четверть талера между ягодиц и тесно сжать их, не давая ей вывалиться, и походка вышла идеальной, а основываясь на ней, он понял, как должен выглядеть весь персонаж. Не знаю, каким образом Ходда подобрала походку для роли императорской невесты, но смотрелась она незабываемо. Я же, как обычно, использовал свою уловку с внутренним зеркалом, и все получилось лучше некуда.

Идея заставить нести тиары главарей Синих и Зеленых тоже принадлежит мне. Разумеется, между ними разгорелся спор по поводу того, кто из них будет нести диадему императора, а кто — тиару императрицы, и мне едва удалось удержать их от смертоубийства. Я велел им подбросить монетку, и Зеленые победили. Главарь Синих заявил, что ни за что не примет такого решения и пригрозил, что если ему и его Теме будет нанесено такое оскорбление, еще до вечера на улицах прольется кровь. Тогда я предложил следующее решение: Зеленый донесет диадему императора до трона, после чего передаст ее Синему, а тот — храмовому регенту. Одновременно с этим Синий принесет тиару императрицы, передаст его Зеленому взамен на диадему, и опять-таки передаст ее регенту. Главарь Зеленых сказал, что если его заставят передать диадему Синему, он выведет на улицы пять тысяч вооруженных людей и начнется резня. После долгих пререканий стороны пришли к компромиссу: и диадема, и тиара будут доставлены на небольшой изукрашенной тележке, виденную мной в одной из прихожих дворца, а Синий и Зеленый будут вместе толкать ее.

Впрочем, диадема была наименьшей из моих проблем. Императорские регалии включают в себя семь предметов: лорум, дивитисий, далматику, диадему, державу, скипетр и котурны. Все вместе они весят семьдесят два фунта и двенадцать унций, что примерно вдвое превышает вес доспеха бойцы тяжелой пехоты. Вес этот, впрочем, равномерно распределяется по телу, а потому ощущается не так сильно — сперва через голову надевается далматика, затем — дивитисий, который выглядит как тяжелая туника, вся вышитая золотой парчой, а поверх него — лорум, украшенный драгоценностями и золотым шитьем шарф длиной семь футов, который заворачивается вокруг фигуры императора как одна из тех блемийских змей, удушающих своих жертв. Котурны достают до колена и раскрашены пурпуром, но, по всей видимости, у большинства робурских императоров были очень худые икры, потому что я смог натянуть эту проклятую обувку едва на две трети ее длины. Диадема балансировала у меня на макушке как птица, сидящая на голове у статуи, а тиара Ходды, наоборот, сползала ей на глаза.

Ну да наплевать. Жрец произнес предписанные ритуалом слова и дело было сделано. Затем наступило время второго номера в программе: «Берешь ли ты, Лисимах, эту женщину, Ходду...» и так далее. Должен сказать, она исполнила свою роль блистательно, задыхаясь от волнения, но при этом произнося слова так отчетливо, что их можно было расслышать в любом уголке залы. Впрочем, чего я еще ожидал — в конце концов, меньше года назад она сорок семь дней подряд выходила за императора в третьем акте «Всего лишь жизни». Для меня это был первый раз, но думаю, что справился я неплохо.

На коронациях и имперских свадьбах почему-то не принято аплодировать или другими способами изъявлять радость. Вместо этого все присутствующие сидят в полной тишине. На мой взгляд, это большое упущение.