3

— Три причины. — сказал я ей.

Она сделала вид, что не слышит меня. Мы были наедине в императорской опочивальне, кровать в которой благодаря чьей-то ретивости была покрыта сплошным слоем лепестков роз толщиной в три дюйма.

— Во-первых, — сказал я, — Гелимер и его банда головорезов сказали мне, что если я не буду слушаться их приказов, они тебя убьют.

Я почувствовал, что мне разрешают продолжать, хотя она все равно не повернула головы ко мне. Ну да неважно.

— Я решил, им будет несколько труднее привести эту угрозу в исполнение, если ты станешь императрицей. Во-вторых, мне казалось, что мы с тобой договорились, что будем разбираться со всеми возникшими проблемами вместе. В таком случае, было бы неплохо, если бы мы могли обсуждать насущные вопросы наедине, без обязательного присутствия пяти человек, которым мы откровенно не нравимся и целого полка дворцовой стражи.

На ней все еще были далматика и один котурн. Второй она пинком забросила в противоположный угол комнаты. Между прочим, котурнам императрицы четыреста лет, и каждый из них покрыт таким количеством жемчуга, что хватило бы на покупку всех особняков по левую, более престижную сторону Холмовой улицы.

— В-третьих... — начал было я.

— Заткнись, ради Бога! — гаркнула она на меня, обернувшись. — Твой голос у меня уже в печенках сидит.

— Вообще-то, это голос Лисимаха.

Она моргнула.

— И правда. — сказала она. — Наверное, я просто к нему привыкла. Но все равно, — продолжила она, — мне пришлось слушать его весь день и я правда не хочу слышать его больше не секунды, так что сделай одолжение и заткнись нахер.

Мне показалось любопытным, что эта женщина, широко известная за свое умение изобразить весь эмоциональный спектр от экстатического восторга до смертельной тоски, сейчас пыталась заявить о своих чувствах, надувшись и отмалчиваясь. Хотя на самом деле, кто в здравом уме будет заниматься будничным трудом в свое свободное время, да и зачем стараться и лезть из кожи вон, если за зрелище все равно никто не заплатит?

— Ну ладно. — сказал я.

— Ты спишь в кресле.

Я мог бы поставить ей на вид, что я — законный император робурского народа, а императоры не проводят ночи в креслах, но решил не делать этого. Впрочем, я решил и не предлагать помочь ей очистить кровать от лепестков роз.

К моему удовольствию, в действительности кресло оказалось чрезвычайно удобным, так что я погрузился в сон уже через несколько минут после того, как откинулся на спинку и закрыл глаза. Не могу сказать, сколько времени мне удалось проспать, но вряд ли очень долго. Разбудил меня голос Ходды.

— Поскольку это ты втравил меня в эту передрягу, — сказала она, — справедливо будет, если ты сам нас из нее и вытянешь.

— Не такая уж это и передряга. — возразил я, зевая во весь рот. — Я — император, а ты — императрица. И в этот раз взаправду.

— Да, и нам придется делать все, что захотят эти мерзкие старикашки из Сената, иначе они нас убьют.

— Я думал об этом. — сказал я. — Да, скорее всего, они попытаются это сделать, но может оказаться, что это не так-то просто, как они думают.

— Херня.

— Может быть, — сказал я, — а может быть, и нет. Да, конечно, они правят Городом, но внутри дворца все может оказаться совсем иначе. Ты видела стражников.

— Их трудно не заметить. — буркнула она. — Все млеколицые.

— Что-то вроде того. — мягко ответил я. — На самом деле они — листрагоны.

— И что с того, черт возьми?

— Императоры набирали свою стражу из листрагонов на протяжении трех веков. — просветил ее я. Беспрекословное повиновение стало для них традицией. Что бы мы им ни приказали, они это сделают.

Молчание. В данном контексте оно обозначало, что я могу продолжать.

— До тех пор, пока мы живы, — продолжил я. — они будут сражаться за нас до последней капли крови. Конечно, если мы окажемся мертвы, то они немедленно перейдут на службу следующему императору, даже если он лично перерезал нам глотки у них на глазах. Но, насколько я понимаю, они относятся к своей задаче со всей серьезностью. Любому, кто попытается нас прикончить, сперва придется справиться с ними.

Пауза.

— Не думала, что твой приятель Гелимер позволит тебе заиметь личную армию.

— М-м, вряд ли «армия» — подходящее слово. — сказал я. — Их всего сорок шесть человек. Должно было бы быть пятьдесят, но четверо из них заболели и отправились домой. Парни, которые должны их заменить, видимо, уже находятся на пути в Город. Я пообщался с ихним капитаном. — объяснил я. — Очень приятный малый. Видел, как ты играла в «Невесте пирата». Судя по тому, что он мне рассказал, мы можем положиться на него, что бы ни случилось.

— Ты должен указать мне на него при удобном случае. — промолвила она. — Но, как ты сам сказал, их всего сорок шесть человек. И когда они все до единого героически погибнут...

— Да, это не слишком обнадеживает. — признал я. — Но, как я сказал еще раньше, их присутствие делает наше устранение несколько сложнее — теперь сенаторы уже не могут умертвить нас по щелчку пальцев. И, возвращаясь к тому, с чего мы начали, мы ведь находимся в безопасности, пока в точности исполняем их указания. У тебя есть какие-то проблемы с этим?

Она хотела было что-то сказать, но помедлила.

— Зависит от ситуации.

— А вот у меня нет с этим никаких проблем. — сказал я. — Я буду подписывать указы, махать ручкой с балконов, а все остальное время посвящать в основном изысканной пище и вину. Не самая плохая жизнь, как ни крути.

— Ноткер. — на самом деле, она очень редко зовет меня по имени. — Помнишь, как мы с тобой репетировали «Испытание пламенем»?

— А это-то тут причем?

— Все тогда утверждали, что это будет настоящая сенсация, и мы будем показывать пьесу весь год, а мне казалось, что публике она не слишком понравится. И что же? Уже через неделю она сошло с подмостков.

— Ты всегда пророчишь одни провалы да катастрофы. Время от времени ты оказываешься права, не спорю, но это ничего не доказывает. Либо скажи уже что-нибудь жизнеутверждающее, либо дай поспать.

— Я не говорила тебе, что уже замужем?

Нет, вообще-то, не говорила.

— Не играет роли. — произнесли мои губы. — Неужели до тебя еще не дошло? Мы уже бросили притворяться. Все это — по-настоящему. Мы — всамделишные император и императрица. Разве не об этом ты мечтала всю свою жизнь?

— Но не так же!

— Какая разница? Теперь у нас есть и деньги, и все, о чем только можно пожелать. Да, мы не правим империей, и если наши физиономии окажутся кому-нибудь не по нраву, нас, вероятно, убьют, но рекомендую тебе как-нибудь заглянуть в учебник истории. Именно это и называется «быть императором на самом деле». Именно этим настоящие императоры и занимаются.

— Ты даже не хочешь узнать, кто мой настоящий муж?

Боже правый, ну сколько можно?

— Нет. — отрезал я. — Заткнись и дай мне наконец заснуть.

Но, конечно же, теперь сон отказывался идти. Я откинулся на спинку кресла, которое перестало быть таким же уютным, каким было всего несколько минут назад и задумался над своими дальнейшими действиями.

---

Брачная ночь императора своеобразно (не буду сейчас вдаваться в подробности, как именно) символизирует заключение брака между верховным правителем, Регентом Земли и Неба и Братом Непобедимого Солнца, и его любящим и покорным народом, так что, пожалуй, то, что я провел ее без сна, скорчившись в кресле и вслушиваясь в слоновий храп своей благоверной, было как нельзя к месту.

На следующее утро была назначена церемония имперской инвеституры. Заключалась она в том, что мы с Ходдой должны были снова на глазах у толпы облачиться в императорские регалии, но на этот раз в Голубой Капелле Храма Единственной Слезы. Для того, чтобы молча бродить по сцене и сидеть с грозным видом, будучи облаченным в абсурдно пышные одежды, особого актерского умения не требуется. Обычно это поручают тем, кто только обучается ремеслу, или тем, кто слишком косноязычен, чтобы внятно произнести даже пару реплик. Но вот после церемонии, стоя на паперти храма, я должен был обратиться к народу с речью, разъясняющей основные аспекты моей будущей политики.

Я сообщил об этом Ходде, пока мы с ней шли под сводами аркад, окружающих квадратный внутренний двор храма — чтобы пройти от Голубой Капеллы до искусно украшенных главных ворот, его следовало обогнуть на три четверти.

— Они хотят, чтобы я распустил Темы. — сказал я.

Она остановилась как вкопанная, отчего процессия из конюших и фрейлин, следовавших за нами, едва не превратилась во всеобщую свалку.

— Ты не можешь этого сделать. Толпа растерзает нас на куски.

Я нежно улыбнулся ей и прошептал:

— Если я этого не сделаю, нас с тобой убьют. Не бойся, все в порядке. У меня есть план.

К счастью, именно в этот момент навстречу нам поспешили архидиакон и декан во главе всего храмового капитула, так что мне так и не удалось узнать, что она думала обо мне и моих планах.

Настало время для моей исторической речи.

(Утром того дня Гелимер дал мне свиток с заготовленным текстом.

— Я не смогу запомнить его наизусть до церемонии. — сказал я ему.

Он посмотрел на меня и мне вновь стало интересно, за что он проголосовал, когда сенаторы-заговорщики обсуждали мою истинную личность, и не жалел ли он теперь о своем решении.

— Конечно, не сможешь. — сказал он. — Ты зачитаешь речь со свитка.

— Но я никогда не пишу себе речи. — возразил я, сходу входя в роль. — Известие о том, что я научился читать, приведет в ужас половину членов Тем. Они решат, что я продался.

— Как хочешь. — сказал он, пожимая плечами. — Если ты считаешь, что речь, произнесенная экспромтом, возымеет большее действие, то будь по-твоему. Главное — чтобы смысл твоих слов остался неизменным.

В моей голове раздалось торжествующее пение фанфар.

— Положитесь на меня. — сказал я. — Я справлюсь.)

Паперть перед храмом Единственной Слезы. Множество раз я задумывался о том, какой чудесной сценой она могла бы послужить для какой-нибудь постановки. Высокие здания, окружающие ее с трех сторон, обеспечивают потрясающую акустику, ее центральная часть хорошо просматривается отовсюду, а для постановки классических пьес даже не потребуются декорации, только раскрашенные задники, которые можно растянуть между колоннами. Сами ворота храма можно использовать для центральных входов, края портиков, огибающих паперть — для входов с левой и правой сторон, а внушительный архитрав фасада можно использовать для сцен, в которых кто-то сидит на балконе. Глубоко извиняюсь, если я вдруг раздражаю вас тем, что постоянно низвожу все происходящее до своего уровня и сравниваю с театральными реалиями, но, как мне кажется, это один из основных инстинктов, способствующих выживанию. Куда бы вы ни попали, если вы припомните улицы вашего родного города и наложите их на окружение, вы ни за что ни потеряетесь. И устраивать засады так становится гораздо удобнее.

Итак, историческая речь.

Входит Лисимах, проходит к краю сцены, останавливается. Выдерживает паузу, приняв важный вид. Начинает произносить речь. Так это выглядело в сценарии. Мне это показалось чересчур простым и избитым, так что, пока мы толпились внутри притвора и ожидали торжественного открытия ворот, я повернулся и прошептал несколько слов на ухо моему новому лучшему другу, капитану листрагонов.

(Тому самому упомянутому выше поклоннику Ходды. Звали его «Вся Самая Суть». Я спросил его, можно ли мне его называть просто «Суть», для простоты. Он сказал, что я могу называть его как мне будет угодно. «Вся Самая Суть чего?» — поинтересовался я затем. «Всего» — ответил он. Вполне справедливо.)

Благодаря этим нескольким словам на сцену я вышел в сопровождении тридцати из сорока шести моих телохранителей, обступивших меня в строгом порядке, в то время как остальные шестнадцать плотным кольцом окружили Ходду. Свою тридцатку я разделил надвое и выстроил возле ворот храма, так что одна половина была обращена вперед, а вторая половина — назад, к самим вратам. Мой давний предшественник избрал листрагонов в качестве своей личной стражи за их огромный рост, широкое сложение и, помимо прочего, репутацию людоедов — как раз то что надо, если вам нужны люди, которыми можно отгородиться от ваших злейших врагов. Но передо мной на высоких ступенях из розового мрамора не было никого и ничего, что бы отделяло меня от моих возлюбленных сограждан, заполонивших площадь. Если бы им вздумалось броситься на меня и растерзать, то никакие стражи не помешали бы им. Таким образом я оказывал им полное доверие, а людям приятно, когда правители им доверяют. Телохранители нужны тиранам, но не возлюбленному Отцу Отечества (а кроме того, даже сорок шесть листрагонов не смогли бы задержать разъяренную толпу больше чем на несколько ударов сердца).

Впрочем, я заранее поинтересовался у капитана Сути, с какого расстояния искусно брошенный булыжник может убить человека. Тридцать пять ярдов самое большее, сказал он мне. Между краем ступеней храма и толпой было больше сорока ярдов. Удача благоволит смелым, но полагаться только на нее — последнее дело.

Пройти к краю сцены. Остановиться. Принять важный вид.

Поехали.

— Сограждане, — обратился я к народу, — вы знаете, я не умею произносить речей. Но я умею давать клятвы, и сейчас я собираюсь принести вам такую клятву. И если я не исполню ее, то вы знаете, где меня найти, и... — я сдернул с себя лорум, открывая шею и грудь. — Взгляните, на мне нет доспехов. Мне они без надобности. Вы — единственная броня, которая мне нужна, которая может меня защитить.

Семь лет назад я узаконил Темы. Позвольте мне объяснить вам, почему. Я родился в Теме, я вырос в ней. Я гордился тем, что сражаюсь за свою Тему на арене. Всю свою жизнь я только и делал, что защищал свою Тему, и продолжу ее защищать, до тех пор, пока могу дышать. Ведь что есть этот город? Вовсе не стены, не дома, не храмы. Город — это вы, его народ, а кто всегда заботился о народе, кормил его, одевал, защищал от врагов? Темы. Так что клянусь вам, пока я — император, Темы продолжат играть свою важнейшую роль в нашем городе, продолжат заботиться о простом трудовом народе, кормить его, одевать его, защищать его. Клянусь в этом своим именем.

Только один недостаток есть у Тем, и когда мы его устраним, наступит эра благоденствия. Этот недостаток — в том, что Тем две. Синие и Зеленые, Зеленые и Синие. Это заключено в природе вещей — если есть два равно великих соперника, они обязательно начнут сражаться между собой. Борьба Синих против Зеленых и борьба Зеленых против Синих — это проклятие нашего города. Есть ли среди вас человек, который не потерял друга или возлюбленного в этой борьбе? Это соперничество вбивает клин между нами, и дает нашим врагам повод говорить: мол, Темы нам не нужны, они несут больше вреда, чем пользы, они — лишь сборище бандитов и вымогателей, давайте избавимся от них. Я прошу вас, задумайтесь над моими словами, задумайтесь серьезно. Каждый раз, когда Синий избивает Зеленого, или Зеленый поджигает дом Синего, они сами роют себе могилы. Это безумие должно остановиться.

Отныне не будет больше ни Синих, не Зеленых. Будет лишь одна Тема, Пурпурная. Да, вы не ослышались. На протяжении четырех сотен лет, если кто-нибудь, кроме императора, надевал пурпур, это приравнивалось к измене. Но, начиная с сегодняшнего дня, все вы будете носить его. Пурпур — мой цвет, цвет моей Темы и цвет всех вас. Да будет лишь одна Тема, пурпурная, с императором во главе. Моя Тема — и ваша. Мой город — и ваш. Наша Тема. Наш город.

И, в качестве подтверждения моих слов, в ближайшее время все руководящие посты в Пурпурной Теме будут распределены в соответствии с вашим выбором, всенародным голосованием. Никакого больше фаворитизма, взяточничества, кумовства. Вы сами будете выбирать, кто будет руководить Общим Фондом, кто будет распределять пособия и назначать арбитров, кто будет руководить ночным дозором и охранять покой ваших улиц и ваших домов. Вы сможете избрать на эти должности тех, кто занимает их сейчас, если считаете, что они хорошо справляются со своей работой, или выбрать кого-нибудь другого из своей среды — все зависит от вас самих. Но отвечать за свои дела они будут перед вами, и если они не будут устраивать вас, вы сможете от них избавиться. Забудьте про слова «главарь» и «пахан». Они будут вашими слугами, а не господами.

Вот и все, что я хотел вам сказать. Если вам не по нраву мои слова, то вот он я, перед вами. Всю свою жизнь я жил ради вас, и если вы желаете, чтобы я умер ради вас, то я пойду на это. Кто готов отнять мою жизнь? — я сделал паузу, долгую, но не чересчур. — Что ж, тогда решено. Да здравствует Пурпур! Да здравствует Империя!

Повисла гробовая тишина, которую прорезали одиночные возгласы одобрения. И вот, всего через несколько мгновений, со всех сторон раздался оглушительный шум, складывающийся в скандирование одного слова: «Пурпур! Пурпур! Пурпур!». Жалея о том, что мне не удалось подобрать другого императорского цвета с достаточно коротким названием, я развернулся спиной к толпе и торжественно удалился, а мои стражи-листрагоны сомкнулись за мной подобно железной стене.