21

Вскоре она присоединилась ко мне на вершине башни. Вместе мы наблюдали, как Пурпурная Тема совершает невозможное — объединив весь город, заставляет народ двигаться в едином порыве для выполнения по-настоящему необходимой задачи. А это, скажу я вам, гораздо менее вероятно, чем то, что извергнувшаяся лава потечет обратно в жерло.

— Ну ладно, — сказала она, нарушив молчание, — ты победил.

— Правда?

— Я вижу, когда должна признать поражение. — сказала она. — У тебя получилось. Это поразительно, но, кажется, мы действительно побьем Огуза. Сама не могу поверить, что говорю это, но кажется, это правда так.

— Нет, это не так. — со вздохом сказал я.

— Не глупи. — фыркнула она, бросив на меня взгляд, приказывавший мне прекратить паясничать, и указала на улицы внизу. — Смотри, они все выполняют твои указания, действуют четко, как часы. Город в безопасности. Ни одна сила на земле...

Я окинул Город взглядом, прекрасно сознавая, что последний раз в жизни вижу его перед собой как на ладони и повернулся к ней.

— На самом деле нет. Этот «план» не сработает, разве что Огуз и все его штабные офицеры неграмотные.

— Что, черт побери, ты несешь?

Я не хотел, чтобы она узнала об этом при таких обстоятельствах, но, в конце концов, она большая девочка. Я знал, что она справится.

— Подземные стены нам не помогут. Я знаю это наверняка.

— Ты звучишь, как умалишенный. Пожалуйста, прекрати.

— Ты ведь не думала, что я действительно додумался до всего этого сам? — со вздохом спросил ее я.

— А что, разве нет?

— Боже, конечно, нет! — воскликнул я. — Я вычитал это в книге. В трактате Деодата «Об основах военной архитектуры», если конкретно. Он, к слову, тоже этот метод не придумал, только описал его.

— Ну и что с того? — спросила она, пожимая плечами. — Если хочешь знать мое мнение, то оригинальность — не самое главное.

— В своем труде Деодат описывает осаду Оппы эхменами. — продолжил я сухим, поучительным тоном. — Она длилась пять лет, поскольку Оппу защищал величайший военный инженер всех времен и народов, человек по имени Посидоний. Именно ему в голову пришла эта идея, но в его собственных трудах ты ее не найдешь, потому что он просто не пережил ту осаду. Да, именно так — сидя в Оппе, Посидоний выкопал траншею, соорудил подземную стену, но они его, сука, не спасли.

Она посмотрела на меня глазами, круглыми как тарелки.

— Ты издеваешься?

— К сожалению, нет. Эхмены потратили целый год, угробили кучу денег и множество жизней, но все-таки пробились через нее. Оппа пала и все ее защитники были перебиты, включая самого Посидония.

— Но ты же обещал, что подземные стены нам помогут!

— Я солгал.

Я терпеливо ждал, когда разразится буря, но этого так и не произошло. Она была так ошеломлена, что не могла вымолвить не слова. Когда же дар речи к ней вернулся, она тихо произнесла:

— Может, у нас все же получится?

— Сомневаюсь с этом.

— Херня. — она посмотрела на меня с бессильной злостью в глазах. — Все уже придумано до нас, так ведь?

— Да. — ответил я. — В трактате описано и что сделал Посидоний, и что предприняли эхмены. С подробными выкладками.

— Ладно, но раз ты знаешь, что тогда делали осаждающие, ты же можешь придумать, как их остановить? — пылко спросила она. — Предупрежден — значит вооружен, так?

Я покачал головой.

— Мы что-нибудь придумаем. Потом они тоже что-нибудь придумают. И потом мы снова что-нибудь придумаем. Но вот в чем проблема: мы с Огузом вовсе не игроки в шашки — скорее уж олень и охотник. Охотник может терпеть поражение раз за разом, и все время начинать сначала, но если олень замешкается, он умрет. Это неизбежно, Ходда. Разве мы с тобой оба не согласились, что рано или поздно Город падет?

Вот теперь она разозлилась по-настоящему.

— И на кой черт ты тогда всю эту свистопляску затеял? Просто чтобы люди почувствовали себя чуточку лучше? 

Я едва удержался от горького смеха. И правда, разве не этим я занимался почти всю свою жизнь? Сколько навыка, сколько усилий мы вкладываем в нашу профессию, в облачные замки, сложенные из слов, вычурных нарядов, грима и пейзажей на холщовых задниках! Можем ли мы этим изменить мир? Нет, но мы можем дать людям возможность почувствовать себя лучше, хотя бы ненадолго. Я представил себя пытающимся продать идею разыгранного мной представления какому-нибудь антрепренеру. «Замки в небесах всем уже набили оскомину, но что насчет замка под землей?».

Словом, по старой театральной привычке, я затянул паузу в разговоре, чтобы усилить воздействие следующей своей реплики:

— Не только.

---

Не было на моей памяти более пышного празднества Вознесения. Целый день люди таскали огромные гранитные блоки и складывали их в траншею, плотно притирая друг к другу, пока Город наконец не окружила незримая обычному наблюдателю стена из самого твердого камня в мире. Окончив работу, они принялись медленно, полные торжественности, стекаться в сторону Ипподрома. Его трибуны возводились с расчетом на шестьдесят тысяч зрителей, но в действительности могут вместить вдвое больше, хотя людям и придется набиться очень тесно, как оливкам в пресс. В тот день там были все обитатели Города, еще способные выйти из дома — измотанные, счастливые, исполненные надежды, гордые своим народом и своей родиной — и все они нетерпеливо ожидали, что же скажет им их император.

Я как раз отдал несколько последних, требовавших особенного внимания приказов, и наводил марафет. Впервые за все свое царствование я не был раздражен необходимостью облачаться в церемониальные одежды, хотя поверх них мне пришлось надеть еще свои доспехи и ту самую куртку, в которой я выбежал тушить пожар. Любой хоть сколько-нибудь связанный с нашим ремеслом человек согласится: надев костюм, актер перестает быть собой; вместо этого, он становится тем, кем он быть должен. В моем случае, императором.

Итак.

Раздается гром фанфар. Народ замирает, перестает жевать жареные орехи и обращает внимание на императорскую ложу. Император молча поднимается с места с выражением величественного достоинства.

Вдруг некто привлекает внимание императора и подает ему записку. Император читает ее. Все вокруг окончательно затихает. 

Ну, поехали.

— Сограждане! — громко обратился я к публике. — Дурные вести! Враги прорвались сквозь нашу новую стену.

Я замолчал ровно на три удара сердца — достаточно времени, чтобы смысл моих слов дошел до народа, но слишком мало, чтобы разразилась паника — и продолжил:

— Город необходимо эвакуировать. Функционеры Тем! Разделите людей по районам и кварталам и организованно сопроводите их в порт. Там ждут корабли. Повторяю, в порту ждут корабли, и места на них достаточно для всех. Граждане! Во всем следуйте указаниям ваших районных начальников Тем! Если начнется паника, мы все погибнем. Если кто-то поддастся ей, он погубит не только себя, но и своих родичей и соседей. Но если вы будете точно следовать полученным указаниям, то ничего из этого не произойдет, даю вам слово. Оставайтесь пока на своих местах, и направляйтесь к выходу только когда будет вызван ваш район. Не спешите, не бегите, и прежде всего, сохраняйте тишину и спокойствие, чтобы слышать инструкции. Направляйтесь прямо в порт. Не волнуйтесь о тех, кто остался дома — мы организованно доставим их в порт. К сожалению, мы не можем дать вам собрать имущество — на это просто нет времени. На этом все. Начинайте!

---

То, что случилось затем, мне никогда не позабыть. Мои слова повисли в воздухе, но никто не вскочил, не запаниковал, не бросился бежать — все спокойно оставались на своих местах. Затем верхние три ряда зрителей и организованно покинули цирк. Затем два нижних ряда, три средних и так далее, пока на трибунах не осталось ни души, кроме меня и моей свиты в императорской ложе. Пожалуй, это было самое прекрасное зрелищ, которое я когда-либо видел: четкое, быстрое, отлаженное, даже изящное движение огромной массы народа. И за то, что это вообще произошло, нам следовало благодарить Темы — никакая другая сила на свете не смогла бы такое осуществить.

Итак, о простом народе, числом около ста шестидесяти тысяч, мы позаботились. Что же насчет остальных? Армии и флоту были отданы указания, которые следовало исполнить немедленно, и времени на размышления ни у солдат, ни у моряков не оставалось. Всех сенаторов по моему приказу собрали еще до рассвета и сопроводили на выделенные для них места на одной из барж. Инженеры как раз в это время перенаправляли те так своевременно обнаруженные подземные течения, чтобы затопить сапы осаждающих — пожалуй, эта находка была единственной настоящей моей удачей, и, думаю, я выжал из нее все, что мог. Вот и все. Оставались только я и мое непосредственное окружение — единственные люди, посвященные в план целиком и полностью.

Вот как объяснил это Ходде: да, подземная стена только отсрочит неизбежное, но не предотвратит его. Но моей целью никогда и не было только возвести стену. В действительности мне нужен был не гранит, а корабли, на которых его привезли.

Вопрос: почему мы не эвакуировали Город еще в самом начале осады? Ответ: потому что никому никогда не удалось бы убедить и народ, и правителей пойти на это. Потому что никто в здравом уме даже не осмелился бы что-то такое предпринять. Но прежде всего — потому что где достать столько кораблей, чтобы единовременно вывезти сто шестьдесят тысяч горожан?

Как и крысам, нам придется подвинуться, рано или поздно. Но, в отличие от крыс, мы отказываемся умирать просто потому что наши рожи кому-то не нравятся. Город — это не одни лишь кирпичи и камни, город — это его обитатели. А значит, единственный способ спасти Город — оставить его. Или, если посмотреть на дело с другого угла, увезти его с собой.

Как только я впервые узнал о существовании огромных сашанских барж во время изучения всей хотя бы отдаленно связанной с гранитом информации, я сразу понял, что они — наш единственный шанс на спасение. Мало того, что они существовали — они могли пересекать бурное открытое море и наш порт был заранее прекрасно приспособлен для того, чтобы принять их. Если бы только был способ как-нибудь заманить народ на них...

«И тут я вспомнил тот пожар в «Галерее миниатюр» то ли четыре, то ли пять лет назад. — сказал я ей. — Ты тогда была просто великолепна. Прервав представление, ты встала посреди сцены и сказала зрителям: «Дамы и господа, в здании пожар. Делайте то-то и то-то и все будет в порядке». Ты произвела на них такое впечатление. что они просто встали и спокойно покинули театр, без беготни, воплей, промедления, затаптывания старушек и вопросов в стиле: «Подождите-ка, а там взаправду пожар, или вы просто хотите присвоить мои кровные денежки, уплаченные за билет?». Я вспомнил об этом и подумал: да, именно так мы и эвакуируем Город.»

Был ли пожар взаправду? Какая разница? Пожары случаются постоянно. Вот, к примеру, в Нижнем городе был пожар, и я увидел, как Тема объединила людей и мы с ним справились — вместе. Даже если пламя еще в двух-трех кварталах от тебя, не стоит считать, что оно до тебя не дойдет. Либо ты бежишь с ним бороться — или просто бежишь — либо ты сгоришь в собственном доме.

«Наври с три короба и сбеги» — посоветовала мне матушка. Господи, благослови ее.

«Места на кораблях достаточно. — сказал я ей. — Каждая баржа способна вместить шестьсот пятьдесят человек. Я сам это вычислил — «Баржа способна нести X гранитных блоков размерами y на z на w футов. Сколько тогда поместится на нее людей, если каждому человеку нужно где-то прилечь?» и все такое. Да, это будет не очень комфортабельная поездка, но уж лучше сидеть среди толпы, чем лежать мертвым. Выйдя из залива, мы направимся на запад, прочь из Среднего моря. В тех водах есть множество островов, поставляющих нам продукты. Поселившись на одном из них, мы окажемся в безопасности — даже Огуз не может прокопать туннель длинной шестьдесят миль под морским дном, да и к тому же нас будет защищать наш флот. Он же будет кормить по дороге туда — да, кормить пиратством, грабя и сжигая города на побережье, но все они принадлежат Огузу, так что какая разница? А сами баржи в это время будут в безопасности, избавленные от необходимости приставать к берегу. Дорога до островов займет около пяти недель. Да, дорога будет тяжелой, но люди ее выдержат, если им придется.

Что если народ проведает о нашем плане? Никто ничего не проведает. Вообще никто кроме нас не будет знать полной правды, так что вскоре история будет записана именно так, как нам надо, и все будут счастливы.»

— И однажды мы вернемся обратно. — сказала она.

Я ничего не ответил.

— Мы вернемся обратно, — повторила она, — изгоним млеколицых и вернем свою родину. Так ведь, Ноткер? Однажды?

— Однажды. — сказал я тихо.

— Нам приходится покинуть свой дом, но победить им мы не дадим. — сказала она, кивая. — Пусть пройдет пятьдесят, сто лет, но зло не может победить. Никогда.

Для Ходды жизнь — это пьеса. Все, что в ней происходит, можно четко различить по жанрам: трагедия, комедия, мелодрама, бурлеск, фарс. В комедии добро побеждает зло, и в конце все женятся. В трагедии добро тоже побеждает зло, но в конце все умирают. Но вот зло никогда не должно побеждать. На пьесу с такой концовкой никто не пойдет.

Что до меня, то мне наплевать на зло и его носителей, пока они держатся от меня подальше, а если уж и оказываюсь лицом к лицу с ними, то вру с три короба и делаю ноги. Из-за этого я не слишком подхожу для героических ролей, но я к ним никогда и не стремился. Я предпочитаю роли второго плана и пародии.

Наш с Ходдой статус подразумевал места на флагманском судне, но на это мы пойти никак не могли. «Наше место — с народом. — отрезал я. — Мы покинем Город вместе с последним кораблем». Так что мы остались в порту и могли наблюдать, как загружается и покидает доки первая сотня барж и на их место заходит вторая, готовая принять столько же человек. Нигде и никогда не увидите вы такой странной по настроению сцены — десятки тысяч человек, выстроившихся в медленно двигающиеся очереди, покидающие родину и не представляющие себе, куда они направляются. Они были полны печали, страха, многие рыдали, и все же повсюду в этой толпе царила Надежда, эта старая пройдоха.

Наконец, отдала швартовы и последняя баржа, и двести пятьдесят огромных кораблей, битком набитых испуганными, но сохраняющими смутную надежду людьми, отправились в далекие земли, прочь от грозившей им беды. Многие их них уже покинули бухту и были едва различимы на горизонте, а до заката оставалось еще целых полчаса. 

На борту последней баржи была и моя матушка — ее занесли туда в паланкине, и всю дорогу она без остановки ворчала и жаловалась. А вот нас с Ходдой там не было — вместо этого мы покинули Город на маленькой парусной шлюпке, собственности капитана Сути. Незадолго до отбытия он признался мне, что жизнь наемника ему опостылела, и он хочет вернуться на родину и остепениться. Я спросил, не может ли он по дороге подбросить нас кое-куда. «С удовольствием,» — был ответ. Думаю, говорил он от всего сердца.

— Я просто не видел другого способа нам с тобой сбежать, кроме как послать вперед весь остальной Город. — сказал я Ходде.

Мы сидели на корме шлюпки Сути. Кроме нас и него, в ней было еще трое листрагонов — все дезертиры из моей личной стражи. Удобства в этом было мало, отчасти, потому что шесть человек — многовато для такой маленькой лодки, отчасти, потому что расшитая иконами куртка — очень жесткая подушка. Капитану из захваченных нами сокровищ причитался холщовый мешочек, битком набитый бриллиантами, рубинами и жемчугом.

— Мы, листрагоны, небольшие ценители искусства, — сказал он мне, — но бриллианты всюду остаются бриллиантами.

— Ну так прошу, — сказал я, — бери сколько душе угодно.

Взвесив на руке пресловутый мешочек, он кивнул и сказал:

— Зачем жадничать? И этого хватит.

— Интересно, что будут делать остальные, когда обнаружат, что нас среди них нет? — спросила Ходда.

— Какая разница? — ответил я. — Наверное, власть захватит Усут, а не он — так Сисинна. Лично я никого из них в жизни видеть не хочу.

Она улыбнулась.

— Не могу поверить, что это происходит в действительности. Мы свободны.

А потом шлюпка резко скакнула на набежавшей волне, ее лицо позеленело, она перегнулась через борт и извергла из себя пищу как — прошу прощения, другого сравнения мне на ум не приходит — как вулкан извергает лаву.

---

И еще кое-что. Наша лодочка была не единственной, остававшейся в гавани после того, как баржи ее покинули. Была еще одна, и сидели в ней самые отважные люди, которых я когда-либо встречал в своей жизни. Вот они-то и были настоящими героями, и им полагалось бы всем жениться на принцессах. Вот только в реальности герои редко до этого доживают.

Все они были листрагонами и участвовали в этом совершенно добровольно. Я пообещал, что их оставшиеся в Листрагонии родичи получат в качестве возмещения огромные богатства, и впоследствии это обещание я сдержал. Всего в шлюпке их было шестеро, и у каждого в руках была сплетенная из прутьев клетка и мешочек, полный хлебных крошек. Они должны были отправиться на островок, где проходили наши «переговоры» с Огузом, и куда я впоследствии направил зачумленные синейские корабли. Там они должны были отправиться в пастушью хижину, поймать столько крыс, сколько только смогут, отвезти их обратно в Город и выпустить в опустевшем дворце. Почему? Именно крысы, как я вычитал в одной книге, разносят чуму.

Я понятия не имел, сработает ли этот план, но подумал, что раз мы все равно оставляем Город на потребу Огузу, то можно и попробовать. Как оказалось, он сработал — даже лучше, чем ожидалось. В Октиане (это такой город на дальнем востоке Сашанской империи, где мы с Ходдой в конце концов оказались) трудно добыть точные сведения о делах, происходящих так далеко, но судя по тому, что мы слышали, чума унесла жизни от ста до двухстапятидесяти тысяч солдат Огуза. В любом случае, этого было достаточно, чтобы в течение полутора года его империя расползлась на кусочки.

Огуз, к слову, тоже заразился чумой, но не умер от нее. По-видимости, есть много разных сортов чумы, и некоторые из них поражают нервную систему и мозг. Огуз заразился именно таким сортом, и хоть и выжил, полностью от болезни не оправился. Чума оставила его слепым, глухим и лишила его способности владеть пальцами рук и ногами. Кажется, он жив до сих пор. Что ж, да здравствует император! Да здравствует он еще очень и очень долго.

---

Вот и вся история Ноткера, профессионального лжеца, который спас Город, наврав с три короба и сбежав. Прошу принять мои глубочайшие извинения, если я невольно выставил себя героической личностью и ввел вас в заблуждение. Я не могу писать о себе и не выгораживать свои лучшие стороны. К тому же, моя матушка права — мне всегда нужно оставить последнее слово за собой.

Кто-то спросит: «Но почему ты бросил свой народ, когда он нуждался в тебе больше всего? Почему сбежал?»

Потому что однажды я заглянул в свое воображаемое зеркало и, как всегда, увидел там Лисимаха, вот только — может, дело в игре света и тени — он очень напомнил мне Огуза. Любой, кто считает, что можно избавляться от неудобных людей и отправлять солдат сжигать мирные города — ради любой цели — рано или поздно становится Огузом. Да, я еще им не стал, я всего лишь изображал из себя нечто подобное, но в этом и опасности роли — в ней можно застрять. Потому матушка и говорила мне в детстве не корчить рожи.

А в том, что я вовсе не герой, я уверен, потому что герой всегда женится на принцессе. Моя принцесса оставила меня в Октиане, прихватив с собой большую часть наших денег — хотя того, что она мне оставила, более чем хватает на безбедную жизнь. Она сказала, что собирается поехать в Сагбатану — это столица сашанского царства — и попытается пробудить среди тамошних меценатов интерес к робурскому театру. Если у них есть хотя бы толика хорошего вкуса, у нее все получится, и в день премьеры я буду среди зрителей. Не знаю, можно ли удачно переложить «Принцессу Тото» на сашанский язык, но я буду счастлив снова увидеть ее в этой роли. Она играла ее лучше, чем кто-либо еще во за всю историю, и стоит быть живым, стоит быть робуром, просто что чтобы взглянуть на нее еще раз.

Может быть, однажды.