20

Кто-то из читателей обязательно поинтересуется: «Почему траншея должна была быть готова именно до праздника Вознесения?»

Все потому что, согласно многолетним наблюдениям специалистов из Адмиралтейства, примерно в это время года начинает меняться погода. Примерно через месяц после Вознесения с запада начинают дуть яростные ветры, и любая попытка пересечь открытое море с запада на восток неизбежно окончится провалом. Кроме того, праздник Вознесения — второй по масштабности во всем году, и в последний его день император традиционно обращается к народу с воодушевляющей речью о состоянии государства. Кроме того, по обоснованному мнению майора Коткеля, после Вознесения можно будет в любой момент ждать, что Огузовы солдаты выскочат из-под земли как чертик из табакерки и перережут нас, как овец.

Почему открытое море? Потому что если плыть от Города к сашанской границе напрямую, вместо того, чтобы ползти вдоль побережья, можно сэкономить два месяца пути. Большинство грузовых кораблей не могут выдержать сильных волн и ветров, но я знал наверняка, что сашанские баржи (самые большие суда в истории, я уже их упоминал) на это способны, ведь именно через открытое море они путешествовали в прошлом, когда мы покупали у сашанян гранит. Я ставил на то, что они все еще существуют — и на это были все шансы, ведь стоили такие суда уйму денег и требовалось не меньше сотни лет, чтобы они себя просто окупили. В одном из старинных манускриптов я нашел их технические характеристики и был ими глубоко впечатлен, хотя и не понял ни слова.

Тем временем рабочие бригады разобрали по камешку здание Сената и содрали архитравы с Храма Златого Пера, а из помпезных особняков с Холма уцелело меньше половины. Всего набралось с четверть миллиона гранитных блоков, каждый весом в полтонны. Военные инженеры, каменщики из гильдии, извозчики и артиллеристы наперебой твердили мне, что исполнить мой замысел в такой короткий срок невозможно — если он вообще исполним, конечно. Я же применил радикальные меры — закрыл все мастерские, заводы, магазины, рынки и даже (Господи, прости) театры, так что тем, кто хотел заработать на жизнь, приходилось браться за казенные лопаты и кирки. Конечно, деньги, которыми платили за этот труд были ненастоящими (все, что я делал, было в той или иной мере ненастоящим), но эти глиняные жетоны наводнили весь город и на них можно было покупать продукты из государственных житниц. Все, что требовалось от населения — поверить в происходящее, будто они были зрителями, сидящими перед сценой, и дальше все шло как по маслу. Вообще, это был интересный парадокс — мы спасали город, разрушая его и погребая под землей. Впрочем, лично я считаю, что парадокс — лишь врата, в которые вступает истина. Понятия не имею, что эта фраза значит, но что-то же она должна значить.

Я платил рабочим глиной, а они ее брали и говорили «спасибо». Конечно, особого выбора у них не было, но я на все сто процентов уверен, что они ни за что не смирились бы с этим, если бы не одно чрезвычайно важное обстоятельство. Народ верил в меня. Народ любил меня. «Не тебя, а Лисимаха,» — сказала мне Ходда, но тут она, мне кажется, была неправа. Вспомните о скромной гусенице — взяв себе новое имя, она облачается в изысканный шелковый наряд и вместо того, чтобы ползти по земле, взлетает в небо. Перед вами два совершенно разных создания, одно — смешной червячок, другое — некая крохотная пташка. Они настолько непохожи, что их спутает только слепой. И все же внутри это одно и то же существо. Может, я и не был Лисимахом, но ведь я и Ноткером не был на протяжении большей части своей жизни — по крайней мере, будучи на сцене; и все же я был собой. Много лет подряд я пресмыкался в пыли, но потом расправил крылья и полетел. Если вас это все еще не убеждает, спросите себя: когда вы идете на пьесу и на сцене Олетрия играет царицу Евдокию, кому из них двоих вы аплодируете и кричите «браво»? Лисимах, конечно, роль хорошая, но я сам считаю, что справился с ней замечательно. Именно благодаря этому траншея была выкопана, гранитные здания — разобраны, а блоки — аккуратно сложены в землю, а до праздника Вознесения оставалось еще два дня.

---

Ну разве я не умница?

В этом городе надежды плодятся, как крысы. Простите за самоповтор, но это замечательный афоризм, да и вряд ли кто-нибудь заметил, что я уже его употреблял. Не понимаю, впрочем, почему люди так терпеть не могут крыс. Они маленькие, пушистые, мило шевелят носиком и просто хотят прожить свой век в тишине и спокойствии в кругу своих огромных семей, вместо того, чтобы быть истребленными огромными чудищами, целей которых они не способны осознать. И все же, приехав в новое жилище, вы первым делом подумаете: «Фу, да тут крысы! Придется их подвинуть».

Разумеется, под «подвинуть» обычно имеется в виду «умертвить», и тут начинается тотальная война, в которой вы применяете все имеющиеся у вас средства — одалживаете соседского терьера, разбрасываете по углам смесь мышьяка с пшеничной мякиной, устанавливаете множество хитроумных ловушек, механизмы которых вызывают удивление и восхищение — если, конечно, забыть, для чего они используются. Если ничего не помогает, вы затыкаете все дыры в стенах, кроме одной, и с помощью мехов нагоняете в нее серные пары. Если вы по натуре мягки, то можете даже ощущать вину за эти злодейства, ведь любая жизнь бесценна, даже если она принадлежит вашему врагу. Однако в сердце своем вы знаете: их придется подвинуть, просто потому что они — крысы. У одного древнего поэта есть такие строки:

...В руинах древних, где шмели
И крысы себе дом нашли.

Стихи замечательные, хотя размер можно было выбрать и получше. Правда, на самом деле там «и муравьи свой дом нашли», но как по мне, особой разницы нет. Делить свое жилище с муравьями тоже никому не нравится.

Но надежды — вот это вредитель, от которого нет спасения. Надежда, конечно, не надкусывает оставленный на виду сыр и не прогрызает дырки в паркете, но она делает кое-что похуже. Надежда заставляет вас трудиться в поте лица, когда давно уже стоило умыть руки. Надежда пинком гонит вас посещать по шестнадцать прослушиваний на дню, хотя ваш шурин давно уже обещал выделить вам местечко в своей кожевенной мастерской. Надежда принуждает вас возвращаться на Ступени или в Парадиз, хотя ни денег, ни еды у вас нет, а хозяин жилья уже забрал у вас стул и ночной горшок. Лично я не вижу особой ценности в жизни, если она полна боли и несчастья, но Надежда вас так просто не отпустит. Она будет истязать вас, как испорченный ребенок — все сносящую скотину, а потому я давно уже принял решение избегать надежд. И все же порой она вас настигает, и тогда от нее уже никуда не деться. Либо попытаться вступить с ней в борьбу — и проиграть, либо сдаться, и терпеливо дать ей превратить свои мозги в пюре.

Надежда вышла на бой с надеждой. По узким переулкам, в которые не могли пройти подводы, полутонные блоки перемещают по катящимся бревнам с помощью цепочки из людей с рычагами. Другие люди посменно сидят в траншее и выбрасывали из нее землю — и днем, и ночью, при свете факелов, и под проливным дождем. И в каждой бригаде обязательно находится человек, громко предрекавший, что ничего из того, что мы делаем, не поможет, что план — херня, что млеколицые за пять минут найдут обходной путь, сами увидите — и даже он сам себе не верит, а все из-за Надежды. Надежда превращает толпу из сотни мужчин и женщин, сдирающих кожу на ладонях грубой конопляной веревкой, в маленькое уличное празднество. Кто-нибудь удачно острит, или принимается балагурить, или затягивает популярную песенку из какого-нибудь водевиля, и Надежда прорывается наружу, как саперы из подкопа. Стоит лишь моргнуть — и вот она уже повсюду, распространилась как пожар, как потоп, как крысиная стая. «Мы побьем Огуза!» — шепчет она в каждое ухо, — «В этот раз все будет иначе!»

И вот наконец прибыли корабли. Сам я этого не видел, но слышал доклад. Сначала люди в порту решили, что со стороны моря надвигается волна тумана, но потом оказалось что это вовсе не туман, а сотни и сотни парусов выстроившихся в линию кораблей; их было так много, что казалось, будто эта линия закругляется, как горизонт. Некоторые из парусов принадлежали военным галерам — это возвращался с набега наш флот — однако подавляющее большинство кораблей представляло собой огромные, квадратные, практически плоские черные суда с до смешного высокими баками. Пожалуй, если сложить площадь парусов каждого из этих кораблей, вышло бы с четверть акра одной холстины. Двигались они медленно, невозмутимо, будто неподверженные ни волнам, ни ветру. Казалось, будто в наш город приплыли с визитом великаны — людям казалось, что такими махинами должны управлять матросы ростов футов двенадцать, а корабельные крысы должны быть размером с лошадь.

Это были сашанские баржи, на существование которых я поставил все деньги имперской казны вплоть до последнего трохи. И вот они явились, мираж, ставший действительностью, спасение, спускающееся с небес на веревке прямо под конец третьего акта. Как только я узнал об их прибытии, я немедленно отправился в порт на торжественную встречу в сопровождении представителей верховного штаба, высших чиновников министерств, всех до последнего сенаторов и главных функционеров Темы. Хотя я знал о них буквально все, вплоть до точного количества гвоздей и шкантов, затраченных на постройку каждого, я и представить себе не мог, насколько же они в действительности большие. И все же, несмотря на свои размеры, они спокойно, не толпясь, зашли в гавань и разместились возле причалов, будто они для них и были созданы.

Хотя по правде говоря, они действительно были для них созданы, и я это знал. Согласно прочитанным мной историческим трудам, около трехсот лет назад старые доки были целиком перестроены именно чтобы дать сотне этих монстров возможность причалить, спокойно разгрузиться, развернуться и медленно уйти восвояси.

Правда, их было существенно больше сотни — общим счетом, двести шестьдесят два, на шестнадцать больше, чем было написано в книгах (что, к слову, подтверждает мои слова об истории). Я запросил у сашанян все баржи, что у них имелись, и вот теперь они были передо мной.

Краны, возведенные нами для разгрузки, были уже готовы и только этого и ждали, а как только гранитные блоки оказались на причалах, за них взялись бригады рабочих с бревнами и рычагами — перемещать их волоком было быстрее, чем загружать кранами на повозки и потом снимать обратно. Я забрался на одну из наблюдательных башен и окинул взглядом Город. С этой высоты казалось, будто река из гранита течет по направлению от порта к стенам, разветвляясь по дороге на мелкие ручейки, как лава из вулкана. Я вообще довольно часто прибегал к образу извергающегося вулкана, пока рассказывал эту историю, вы заметили? В тот момент всем казалось, что еще мгновение — и лава потечет вверх по склону горы и зальется обратно в жерло вулкана, чтобы тот уже никогда никого не потревожил.