Ребенком он воспринимал выражения лиц так же, как воспринимают их рожденные в миру: понимал, не понимая. Но теперь он научился видеть стропила, на которых покоится кровля человеческого лица, и благодаря этому мог с пугающей точностью вычислить распределение управляющих сил до самого основания человеческой души.

Однако Скеаос поставил его в тупик. Других Келлхус видел насквозь, но на лице этого старика виднелась лишь имитация подлинной глубины. Мышцы, за счет которых создавалось это выражение, были неузнаваемы – словно крепились к костям не таким, как у прочих людей.

Нет, этот человек не прошел обучения у дуниан… Скорее, его лицо вообще не было лицом.

Шли секунды, несоответствия накапливались, классифицировались, складывались в гипотетические варианты…

Конечности. Крохотные конечности, сложенные и спрессованные в подобие лица.

Келлхус моргнул, и его чувства вернулись к прежнему уровню. Как такое возможно? Колдовство? Если так, оно не имеет ничего общего со странным искажением, которое он испытал тогда, давным-давно, сражаясь с нелюдем. Келлхус уже выяснил, что колдовство почему-то необъяснимо неуклюже – как детские каракули, нацарапанные поверх картины искусного мастера, – хотя отчего это так, он не знал. Все, что он знал, – это что он может отличать колдовство от мира и колдунов от обычных людей. Это была одна из многих тайн, которые заставили его взяться за изучение Друза Ахкеймиона.

Он был относительно уверен, что это лицо никакого отношения к колдовству не имеет. Но тогда что же это?

«Кто этот человек?»

Внезапно взгляд Скеаоса встретился с его собственным. Морщинистый лоб изобразил, будто хмурится.

Келлхус кивнул доброжелательно и смущенно, как человек, застигнутый за тем, что на кого-то глазеет. И краем глаза заметил, что император в тревоге уставился на него, потом резко развернулся и посмотрел на своего советника.

Келлхус понял: Икурей Ксерий не знает, что это лицо чем-то отличается от других. И вообще никто из них этого не знает.

«Исследование углубляется, отец. Оно все время углубляется».

– Когда я был юн, Конфас, – говорил тем временем Пройас, – моим наставником был адепт Завета. Он сказал бы, что ты чересчур оптимистично настроен по отношению к этому скюльвенду.

Некоторые расхохотались вслух – расхохотались с облегчением.

– Байки адептов Завета ничего не стоят, – ответил Конфас ровным тоном.

– Быть может, – отпарировал Пройас, – но то же можно сказать и о нансурских байках!

– Не о том речь, Пройас, – вмешался старый Готьелк. Он говорил по-шейски с таким сильным акцентом, что половины слов было не разобрать. – Весь вопрос в том, как мы можем положиться на этого язычника?

Пройас взглянул на стоявшего рядом скюльвенда, словно бы внезапно заколебавшись.

– Что ты скажешь на это, а, Найюр? – спросил он.

Найюр все время, пока длилась эта перепалка, стоял и помалкивал, не скрывая своего презрения. Теперь он сплюнул в сторону Конфаса.