– Три дня назад, – сказал рыцарь, – до нашего лорда дошли слухи о том, что в нескольких милях к западу есть деревня, и мы отправились туда за добычей…

Келлхус кивнул.

– И что же вы нашли?

– Ничего… В смысле – не нашли никакой деревни. Наш лорд разгневался. Он заявил, что другие…

– Что вы нашли?

Рыцарь моргнул. Сквозь маску усталости на миг проступила паника.

– Ребенка, – хрипло произнес он. – Мертвого ребенка… Мы поехали по тропе – наверное, ее протоптали козы, – чтобы сократить дорогу, и там лежал мертвый ребенок, девочка, лет пяти-шести, не больше. У нее было перерезано горло…

– И что дальше?

– Ничего… В смысле – на нее просто никто не обратил внимания; все отправились дальше, как будто это была груда тряпья… обрывок кожи в пыли.

Рыцарь, дрожа, опустил голову и уставился на свои загрубевшие руки.

– Вина и гнев терзают тебя днем, – сказал Келлхус, – ты чувствуешь, что совершил ужасное преступление. По ночам тебя мучают кошмары… Она говорит с тобой.

Рыцарь в отчаянии кивнул. Ахкеймион понял, что этот человек не годится для войны.

– Но почему? – воскликнул рыцарь. – Ну, мы же видели множество мертвецов!

– Видеть и быть свидетелем – не одно и то же.

– Я не понимаю…

– Свидетельствовать – означает видеть то, что служит свидетельством, судить то, что следует судить. Ты видишь, и ты судишь. Свершилось прегрешение, был убит невинный человек. Ты видел это.

– Да! – простонал рыцарь. – Девочка. Маленькая девочка.

– И теперь ты страдаешь.

– Но почему?! Почему я должен страдать? Она мне никто! Она была язычницей!

– Повсюду… Повсюду нас окружает то, что благословенно, и то, что проклято, священное и нечестивое. Но наши сердца подобны рукам; от соприкосновения с миром они делаются мозолистыми. Но сердца, какими бы огрубевшими они ни были, болят, если перетрудить их или натереть в непривычном месте. Некоторое время мы ощущаем неудобство, но не обращаем на него внимания – у нас ведь так много дел…

Келлхус посмотрел на свою правую руку, потом вдруг сжал ее в кулак и вскинул над головой.

– А потом один удар, молотом или мечом, водянка лопается, и наше сердце разрывается. И мы страдаем, ибо чувствуем боль, причиняемую тем, что проклято, тому, что благословенно. Мы больше не видим – мы

свидетельствуем…

Его сияющие глаза остановились на безымянном рыцаре. Голубые и мудрые.

– Вот что произошло с тобой.

– Да… Да! Но что же мне делать?

– Радоваться.

– Радоваться? Но я страдаю!

– Да, радоваться! Загрубевшая рука не может ощутить, как нежна щека любимой. Когда мы свидетельствуем, мы принимаем ответственность за то, что видим. И это – именно это! – означает принадлежать.

Келлхус внезапно встал, соскочил с невысокого помоста и сделал два шага в сторону толпы.

– Не ошибитесь! – продолжал он, и воздух зазвенел от звуков его голоса. – Этот мир владеет вами. Вы принадлежите, хотите вы того или нет. Почему мы страдаем? Почему несчастные кончают с собой? Да потому, что мир, каким бы проклятым он ни был, владеет нами. Потому, что мы принадлежим.

– И что, мы должны радоваться страданиям? – с вызовом выкрикнул кто-то из толпы.

Князь Келлхус улыбнулся, глядя в темноту.

– Но тогда это уже не страдания, верно?

Собравшиеся рассмеялись.

– Нет, я не это имел в виду. Нужно радоваться значению страданий. Тому, что вы принадлежите, а не тому, что вы мучаетесь. Помните, чему учит нас Последний Пророк: блаженство приходит в радости и печали. В радости и печали…