– Я в-вижу мудрость твоих слов, князь, – запинаясь, пробормотал безымянный рыцарь. – Действительно вижу! Но…

И шестым чувством Ахкеймион понял суть его вопроса…

«Но как этого добиться?»

– Я не прошу тебя видеть, – сказал Келлхус. – Я прошу тебя свидетельствовать.

Непроницаемое лицо. Безутешные глаза. Рыцарь моргнул, и по его щекам скатились две слезы. Потом он улыбнулся – и не было на свете ничего прекраснее этой улыбки.

– Сделать себя… – Голос его дрогнул и сорвался. – С-сделать…

– Быть единым целым с миром, в котором живешь, – величественно произнес Келлхус. – Сделать свою жизнь заветом.

«Мир… Ты приобретешь мир».

Ахкеймион взглянул на пергамент и лишь теперь осознал, что перестал писать. Он повернулся и беспомощно посмотрел на Эсменет.

– Не волнуйся, – сказала она. – Я все запомнила.

Ну конечно же, она запомнила.

Эсменет. Второй столп, на котором покоился его мир, причем куда мощнее первого.

Это казалось одновременно и странным, и очень уместным – обрести нечто, очень схожее с супружеством, посреди Священной войны. Каждый вечер они в изнеможении уходили или от помоста Келлхуса, или от костра Ксинема, держась за руки, словно юные влюбленные, размышляя, или пререкаясь, или смеясь над недавними событиями. Они пробирались между растяжками шатров, и Ахкеймион с преувеличенной галантностью откидывал полог их палатки. Они раздевались, а потом находили друг друга в темноте – как будто вместе могли сделаться чем-то бо́льшим.

Мир отступал в тень. С каждым днем Ахкеймион все меньше думал об Инрау и все больше размышлял о жизни с Эсменет. И о Келлхусе. Даже опасность, исходящая от Консульта, и угроза Второго Апокалипсиса стали чем-то банальным и далеким, словно слухи о войне между неизвестными бледнокожими народами. Сны Сесватхи обрушивались на него с прежней ясностью, но растворялись в мягкости ее прикосновения, в утешении ее голоса. «Ну, будет, Акка, – говорила она, – это только сон», – и все одолевающие его картины – рывки, стоны, плевки, пронзительные вопли – все таяло как дым. Впервые в жизни Ахкеймионом завладело нынешнее время, настоящее… Ее глаза, становящиеся обиженными, когда он брякал что-нибудь, не подумав. Ее рука, перебирающаяся к нему на колено, когда они сидели рядом. Ночи, когда они лежали обнаженные в палатке – голова Эсменет покоилась у него на груди, темные волосы струились по плечам и шее – и говорили о вещах, ведомых им одним.

– Это все знают, – сказала она как-то.

В ту ночь они ушли рано и теперь слышали голоса остальных: сперва шутливые протесты и громкий смех, потом полная тишина, порожденная магией голоса Келлхуса. Костер все еще горел, и они видели пятно света сквозь холст палатки.

– Он – пророк, – пояснила Эсменет.

Ахкеймиону стало страшно.

– Что ты говоришь?

Она повернулась и изучающе взглянула на него. Казалось, будто ее глаза светятся.

– Только то, что тебе требуется услышать.

– А почему мне требуется это услышать?

Что она говорит?

– Потому что ты так думаешь. Потому что ты этого боишься… Но прежде всего потому, что тебе это нужно.

«Мы обречены», – сказали ее глаза.

– Не смешно, Эсми.

Эсменет нахмурилась, но не сильно – как будто заметила прореху на одном из своих новых платьев кианского шелка.

– Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз связывался с Атьерсом? Недели? Месяцы?

– При чем тут…

– Ты выжидаешь, Акка. Выжидаешь, чтобы увидеть, во что он превратится.

– Кто – Келлхус?

Эсменет отвернулась, прижалась щекой к его груди.

– Он – пророк.