Паро Инрау. Ученик, которого Ахкеймион потерял в Сумне. Ученик, которого он подвел.

– Есть разные виды фанатизма, – сказал Келлхус.

Глаза колдуна на миг округлились, потом сощурились при тревожной мысли об Инрау и событиях прошлого года – событиях, о которых Ахкеймион предпочел бы не думать.

«Завет должен стать для него не просто ненавистным господином. Он должен стать для него врагом».

– Но не все его виды равны, – отозвался Ахкеймион.

– Что ты имеешь в виду? Не равны по своим принципам или не равны по последствиям?

Инрау как раз и был таким последствием, так же как и бессчетные тысячи людей, погибших за последние дни. И теперь Келлхус наводил колдуна на мысль: «Твоя школа ничем не лучше».

– Истина, – сказал Ахкеймион. – Различие между ними – в истине. Неважно, от кого исходит фанатизм – от айнрити, Консульта или Завета. Результат один и тот же – люди страдают либо умирают. Вопрос в том, ради чего они страдают…

– Так, значит, цель – истинная цель – оправдывает страдания и даже смерть?

– Ты должен в это верить – иначе ты бы здесь не находился.

Келлхус улыбнулся – смущенно, словно застеснявшись того, что его разгадали.

– Значит, все упирается в истину. Если цель правильная…

– То она оправдывает все. Любое мучение, любое убийство…

Келлхус округлил глаза так, как это делал Инрау.

– Любое предательство? – подхватил он.

Ахкеймион внимательно взглянул на него, постаравшись сделать свое подвижное, выразительное лицо непроницаемым. Но Келлхус видел сквозь смуглую кожу, сквозь переплетение тонких мышц, даже сквозь душу, таящуюся внутри. Он видел тайны и муку, страстное стремление, пропитавшее собой три тысячелетия мудрости. Он видел ребенка, которого бил и изводил пьяный отец. Он видел сотни поколений нронских рыбаков, зажатых между голодом и безжалостным морем. Он видел Сесватху и безумие безнадежной войны. Он видел племена древних кетьянцев, хлынувшие с гор. Он видел животное, укоренившееся в глубине души, возбужденное, уходящее к незапамятным временам.

Он не видел, что пришло после; он видел, что было прежде…

– И предательство, – глухо повторил колдун.

«Он закрылся».

– Для тебя, – безжалостно продолжал Келлхус, – цель – это предотвращение Второго Апокалипсиса.

– Верно. В этом не может быть сомнений.

– Значит, во имя ее ты можешь совершить все, что угодно?

Глаза Ахкеймиона потускнели от страха, и Келлхус заметил промелькнувшее в них беспокойство, слишком мимолетное, чтобы сделаться вопросом. Колдун стал привыкать к продуктивности их бесед: они редко перескакивали от одной темы к другой, как сейчас.

– Странно, – сказал Ахкеймион, – отчего слова, которые один человек произносит с уверенностью, в устах другого звучат возмутительно, если не сказать – ужасно.

Неожиданный поворот, но это тоже вариант. «Более короткий путь».

– Сложный вопрос. Он доказывает, что убежденность сто́ит не дороже слов. Всякий может верить во что-то всей душой. Всякий может сказать то же самое, что сказал ты.

– И поэтому ты боишься, что я ничем не отличаюсь от прочих фанатиков?

– А ты отличаешься?

«Насколько глубока его убежденность?»

– Ты – действительно Предвестник, Келлхус. Если бы ты видел Сны Сесватхи, как я…

– Но разве Пройас не может сказать то же самое о своем фанатизме? Разве он не может сказать: «Если бы ты говорил с Майтанетом, как я»?

«Насколько далеко он способен зайти? Верит ли он всей душой?»

Колдун вздохнул и кивнул.

– Эта дилемма возникает всегда, не так ли?

– Но чья это дилемма? Моя или твоя?

«Готов ли он пойти дальше?»

Ахкеймион рассмеялся, но невыразительно – так смеются люди, пытающиеся преуменьшить свой страх.