Непрерывная смена мучений – от агонии Сесватхи в недрах Даглиаша две тысячи лет назад к нынешнему моменту… Боль от ожогов, стертые запястья, суставы, вывернувшиеся неестественным образом под весом тела. Сперва Ахкеймион не осознавал, что приходит в себя. Казалось, будто лицо Мекеритрига просто превращается в лицо Элеазара – нечеловечески прекрасное лицо предателя рода людского сменялось изрытым глубокими морщинами лицом великого магистра.

– Ну как, Ахкеймион, – спросил Элеазар, – приятно видеть то, что ты видишь? Некоторое время мы боялись, что ты вообще не очнешься… Понимаешь ли, тебя чуть не убили. Библиотека полностью уничтожена. Все книги превратились в пепел – и все из-за твоего упрямства. Представляю, как сареоты сейчас воют Вовне. Все их злосчастные книги!

Ахкеймион, нагой, с кляпом во рту, скованный по рукам и ногам, висел на цепях над великолепным мозаичным полом. Зал был сводчатым, но Ахкеймион не видел сводов, равно как и стен – кроме стоящей прямо перед ним своеобразной стены из фигур в шелковых одеяниях. Все прочее пространство терялось во мраке. Горели три треножника, но лишь Ахкеймион, висящий на пересечении кругов света, был ярко освещен.

– Ах да… – продолжал Элеазар, наблюдая за ним со слабой улыбкой. – Это место… Всегда хорошо, когда удается обеспечить ощущение тюрьмы, верно? Это, судя по виду, старинная церковь айнрити. Полагаю, кенейской постройки.

Внезапно до Ахкеймиона дошло.

«Багряные Шпили! Я покойник… покойник!»

Слезы заструились по его щекам. Тело – избитое, затекшее – предало его, и он почувствовал, как по голым ногам потекла моча и жидкий кал, услышал, как все это шлепнулось на мозаичных змей на полу.

«Не-е-ет! Этого не может быть!»

Элеазар рассмеялся, негромко и противно.

– А теперь, – с насмешкой произнес он, – взвыл еще и какой-то давно скончавшийся кенейский архитектор.

У кого-то из его свиты вырвался неловкий смешок.

Охваченный животным ужасом, Ахкеймион забился в цепях, закашлялся, подавившись тряпкой, засунутой чуть ли не в горло. Резкий приступ – и он обмяк. Теперь он покачивался, описывая небольшие круги, и по телу его прокатывалась одна волна боли за другой.

«Эсми…»

– Тут все ясно, – сказал Элеазар, поднося к лицу платочек, – тебе не кажется, Ахкеймион? Ты знаешь, почему тебя схватили. И ты знаешь, каков неизбежный исход. Мы будем выпытывать у тебя Гнозис, а ты, закаленный годами обучения, будешь сводить на нет все наши усилия. Ты умрешь в мучениях, сохранив тайны в своем сердце, и нам останется очередной бесполезный труп. Именно так все и должно происходить, верно?

Ахкеймион только и мог, что смотреть на него в слепом ужасе, а маятник боли все качался и качался, вперед-назад, вперед-назад…

Элеазар сказал правду. Предположительно, ему предстояло умереть за свое знание, за Гнозис.

«Думай, Ахкеймион, думай! О боже милостивый! Ты должен думать!»

Без наставлений нелюдской Квуйи мистические школы Трех Морей никогда не узнали бы, как превзойти то, что они называли Аналогиями. Все их колдовство, каким бы мощным или искусным оно ни было, проистекало из силы тайных связей, из резонанса между словами и реальными событиями. Им нужны были окольные пути – драконы, молнии, солнца, – чтобы поджечь мир. Они не могли, в отличие от Ахкеймиона, заклясть суть этого явления, само горение. Они ничего не знали об Абстракциях.

Они были поэтами, а он – философом. Рядом с его железом они были бронзой, и ему следовало продемонстрировать это.