Пройас застыл, судорожно дыша. Он представил себе, как вытаскивает меч и носится по шатру, с воплями и ругательствами рубя все, что попадается на пути. Затем, прислушиваясь к биению собственного пульса, он взял себя в руки.

Ничего чистого… Любовь преобразуется в предательство. Молитвы – в обвинения.

Именно так и написал Майтанет. Святому сопутствует нечестивое.

Пройас считал себя духовным лидером Священного воинства. Но теперь он лучше понимал происходящее. Теперь он понимал, что он – лишь фигура на доске для бенджуки. Возможно, он знал, кто здесь игроки – Тысяча Храмов, дом Икуреев, Багряные Шпили, кишаурим и, возможно, даже Келлхус, – но вот правила, самый коварный и ненадежный элемент любой партии в бенджуку, оставались ему неизвестны.

«Я не знаю. Я ничего не знаю».

Священное воинство только что одержало победу, и все же Пройас никогда не ощущал такого отчаяния.

Такой слабости.

«Я же говорил тебе, наставник. Я же говорил…»

Выйдя из ступора, Пройас позвал Аглари, старого раба-киронджу, и велел ему принести ящичек с письменными принадлежностями. Как он ни устал, следовало немедленно написать ответ шрайе. Завтра Священное воинство выступит в пустыню.

Почему-то, открыв ящичек из красного дерева, отделанный слоновой костью, и пробежав пальцами по перу и свернутому пергаменту, Пройас снова почувствовал себя ребенком, как будто ему предстояло выполнять упражнения по чистописанию под ястребиным, но всепрощающим взором Ахкеймиона. Он почти ощущал дружелюбную тень колдуна, маячащую за его худыми мальчишескими плечами.

«Неужто дом Нерсеев мог породить такого глупого мальчишку?!»

«Неужто школа Завета могла прислать такого слепого учителя?!»

Пройас едва не рассмеялся мудрым смехом наставника.

И когда он закончил первый столбец своего исполненного недоумения ответа Майтанету, на глаза его навернулись слезы. «…Но похоже, Ваша Святость, Друз Ахкеймион мертв».