– Некоторых – да…

– Но не многих?

Эсменет рассмеялась, оттого что Келлхус поймал ее на неприкрытом тщеславии.

– Совсем немногих, – призналась она.

И, как потрясенно поняла Эсменет, даже Акка не входил в их число…

«Только ты».

– А как насчет прочих мужчин? Разве не все мужчины в некотором смысле находятся в тени?

– Думаю, да…

Келлхус повернул руки ладонями к Эсменет – странно обезоруживающий жест.

– Так отчего же ты меньше мужчины? Чем это вызвано?

Эсменет снова рассмеялась. Она удостоверилась, что Келлхус затеял какую-то игру.

– Да тем, что повсюду, где мне только довелось побывать, и вообще повсюду, женщины служат мужчинам. Просто так оно есть. Большинство женщин похожи на…

Эсменет запнулась, смущенная ходом своих мыслей. Она посмотрела на Серве. Безукоризненное лицо девушки светилось в тусклых отблесках костра.

– На нее, – сказал Келлхус.

– Да, – согласилась Эсменет.

Она вдруг ощутила странное упрямство.

– На нее. Большинство женщин просты.

– И большинство мужчин.

– Ну, среди мужчин куда больше образованных, чем среди женщин… Больше умных.

– Именно поэтому мужчины выше женщин?

Эсменет ошеломленно уставилась на него.

– Или, – продолжал Келлхус, – это потому, что в этом мире мужчинам дано больше, чем женщинам?

Эсменет потрясенно смотрела на него; голова у нее шла кругом. Она глубоко вздохнула и осторожно положила руки на колени.

– Ты хочешь сказать, что женщины на самом деле… равны мужчинам?

Келлхус со страдальческим изумлением приподнял брови.

– Почему, – спросил он, – мужчины готовы платить золотом за то, чтобы возлечь с женщинами?

– Потому, что они хотят нас… Они нас вожделеют.

– А законно ли это для мужчин – покупать удовольствие у женщин?

– Нет…

– Так почему же они это делают?

– Они не могут удержаться, – ответила Эсменет. Она печально приподняла бровь. – Они – мужчины.

– Значит, они не способны контролировать свои желания?

Эсменет усмехнулась, совсем как прежде.

– Перед тобой живое свидетельство тому, в лице прожженной шлюхи.

Келлхус рассмеялся, но негромко, и этот смех с легкостью отделил ее боль от шутки.

– Так почему же, – спросил он, – мужчины пасут скот?

Скот?

Эсменет нахмурилась. И к чему ведут эти абсурдные рассуждения?

– Ну… чтобы резать его для…

И вдруг ее постигло озарение. По коже побежали мурашки. Она снова сидела в тени, а Келлхус впитал в себя угасающее солнце, став похожим на бронзового идола. Казалось, солнце всегда покидает его последним…

– Мужчины, – сказал Келлхус, – не могут господствовать над своими желаниями, поэтому господствуют над объектами своих желаний. Будь то скот…

– Или женщины, – одними губами произнесла Эсменет.

Воздух искрился пониманием.

– Когда один народ, – продолжал Келлхус, – платит дань другому, как кепалоранцы – нансурцам, на каком языке эти народы говорят?

– На языке завоевателя.

– А на чьем языке говоришь ты?

Эсменет сглотнула.

– На языке мужчин.

Перед ее мысленным взором мелькала одна картина за другой, один мужчина за другим, согнувшиеся над ней, словно псы…

– Ты видишь себя такой, – сказал Келлхус, – какой тебя видят мужчины. Ты боишься стареть, потому что мужчины предпочитают молодых. Ты одеваешься бесстыдно, потому что мужчины желают видеть твое тело. Ты съеживаешься от страха, когда говоришь, потому что мужчины предпочитают, чтобы ты молчала. Ты угождаешь. Ты рисуешься. Ты наряжаешься и прихорашиваешься. Ты искажаешь свои мысли и уродуешь свое сердце. Ты ломаешь и переделываешь себя, режешь, и режешь, и режешь, и все ради того, чтобы говорить на языке завоевателя.