Кажется, никогда еще Эсменет не сидела столь неподвижно. Будто воздух в ее легких и даже кровь в сердце застыли… Келлхус превратился в голос, доносящийся откуда-то из пространства между слезами и светом костра.

– Ты говоришь: «Пусть я буду стыдиться себя ради тебя. Пусть я буду страдать из-за тебя! Умоляю тебя!»

Эсменет осознала, к чему он ведет, и поэтому стала думать об отстраненных вещах – например, почему опаленная солнцем кожа и ткань кажутся такими чистыми…

Она поняла, что грязь нуждается в воде не меньше людей.

– И ты говоришь себе, – продолжал Келлхус, – «Вот пути, которым я не буду следовать!» Возможно, ты отказываешься от извращений. Возможно, ты отказываешься целоваться. Ты притворяешься, будто испытываешь угрызения совести, будто проявляешь свои пристрастия, пусть даже мир вынуждает тебя идти по неторенному пути. Деньги! Деньги! Деньги за все и все за деньги! Хозяину дома. Чиновникам, которые приходят за взятками. Торговцам, которые кормят тебя. Бандитам с отбитыми костяшками. И втайне ты спрашиваешь себя: «Что может быть немыслимого, раз я уже проклята? Какой поступок может унизить меня, если у меня нету достоинства? Что за любовь стоит за самопожертвованием?»

Лицо Эсменет было мокрым от слез. Когда она отвела руку от щеки, на ней остались черные следы.

– Ты говоришь на языке завоевателей, – прошептал Келлхус. – Ты сказала: «Мимара, детка, пойдем со мной».

Дрожь пробежала по телу Эсменет, словно она была кожей, натянутой на барабан.

– И ты отвела ее…

– Она умерла! – крикнула какая-то женщина. – Умерла!

– К работорговцам в порту…

– Перестань! – прошипела женщина. – Хватит, я сказала!

Судорожно, словно от удара ножом.

– И продала ее.