Она помнила, как он обнимал ее. Помнила, как шла следом за ним в его шатер. Помнила, как лежала рядом с ним и плакала, плакала, а тем временем его голос смягчал ее боль, а Серве утирала слезы, и ее прохладная ладонь скользила по волосам Эсменет. Она помнила, как рассказывала им, что произошло. Про голодное лето, когда она отсасывала у мужчин задаром, ради их семени. О ненависти к маленькой девочке – к этой дрянной сучке! – которая ныла и канючила, канючила и ела ее еду, и гнала ее на улицы, и все из-за любви! О безумии с пустыми глазами. Кто может понять, что такое умирать от голода? О работорговцах, об их кладовых, ломившихся от хлеба, когда все вокруг голодали. О том, как кричала Мимара, ее маленькая девочка. О монетах, которые жгли руки… Меньше недели! Их не хватило даже на неделю!

Она помнила свой пронзительный крик.

И помнила, как плакала – так, как не плакала никогда в жизни, – потому что она говорила, а он слышал ее. Она помнила, как плыла по волнам его уверенности, его поэзии, его богоподобного знания о том, что правильно, а что нет…

Его отпущения грехов.

– Ты прощена, Эсменет.

«Кто ты такой, чтобы прощать?»

– Мимара.

Когда Эсменет проснулась, ее голова лежала на руке Келлхуса. Она не ощутила ни малейшего замешательства, хотя должна бы. Она знала, где находится, и чувствовала одновременно ужас и ликование.

Она лежала рядом с Келлхусом.

«Я не совокуплялась с ним… Я только плакала».

Лицо ее было помятым после вчерашнего. Ночь выдалась жаркой, и они спали без одеял. Эсменет долго, как ей казалось, лежала неподвижно, просто наслаждаясь его близостью. Она положила руку на его обнаженную грудь. Грудь была теплой и гладкой. Эсменет чувствовала медленное биение его сердца. Пальцы ее дрожали, как будто она прикоснулась к наковальне, по которой бьет кузнец. Она подумала о его тяжести и вспыхнула…

– Келлхус… – позвала она.

Она смотрела на его профиль. Откуда-то она знала, что он проснулся.

Келлхус повернулся и взглянул на нее. Глаза его улыбались.

Эсменет смущенно фыркнула и отвела взгляд.

– Как-то странно лежать так близко… верно? – спросил Келлхус.

– Да, – Эсменет улыбнулась в ответ, подняла глаза, потом снова отвела их. – Очень странно.

Келлхус повернулся к ней лицом. Эсменет услышала, как Серве застонала и что-то жалобно пробормотала во сне.

– Тс-с-с, – с тихим смехом сказал Келлхус. – Она куда больше любит спать, чем я.

Эсменет рассмеялась, качая головой и лучась недоверчивым возбуждением.

– Это так странно! – прошептала она.

Никогда еще ее глаза не сияли так ярко.

Эсменет нервно сжала колени. Он был слишком близко!

Келлхус подался к ней, и губы ее тут же ослабели, а веки отяжелели.

– Нет! – выдохнула она.

Келлхус дружески нахмурился.

– У меня набедренная повязка сбилась, – сказал он.

– А! – отозвалась Эсменет, и они снова рассмеялись.

И снова она ощутила его тяжесть…

Он был мужчиной, который затмевал ее, как и подобает мужчине.

Потом его рука скользнула под ее хасу, очутилась меж бедер, и вот Эсменет уже застонала прямо в его сладкие губы. А когда он вошел в нее, пронзив, как Гвоздь Небес пронзает небосвод, слезы хлынули из ее глаз, и в голове ее осталась лишь одна мысль: «Наконец-то! Наконец-то он взял меня!»

И это не было грезой. Это было на самом деле.

Больше никто и никогда не назовет ее шлюхой.