4111 год Бивня, конец осени, Иотия

Как давно они обрабатывают его?

Сколько мучений он вытерпел?

Но как бы они его ни пытали, при помощи грубых инструментов или тончайших колдовских уловок, его невозможно было сломать. Он кричал и кричал, срывая голос, пока не начинало казаться, что его вопли прилетают откуда-то издалека, что это доносимые ветром крики другого человека. Но он не сломался.

Это не имело ничего общего с силой. Ахкеймион не был сильным.

А вот Сесватха…

Сколько раз Ахкеймион переживал Стену пыток в Даглиаше? Сколько раз он вырывался из муки сна, плача от радости, от того, что руки его не скованы и в них не вогнаны гвозди? В том, что касалось пыток, Багряные Шпили были просто жалкими подмастерьями по сравнению с Консультом.

Нет. Ахкеймион не был сильным.

Чего Багряные маги не понимали, при всем их жестоком коварстве, так это того, что они обрабатывают двоих, а не одного. Ахкеймион висел нагим в цепях, и, когда голова его безвольно падала на грудь, он видел на мозаичном полу свою размытую тень. И какой бы острой ни была боль, тень оставалась твердой и бесстрастной. Она шептала ему, когда он выл или давился криком…

«Что бы они ни делали, я остаюсь нетронутой. Сердце великого дерева никогда не горит. Сердце великого дерева никогда не горит».

Два человека, колдун и его тень. Пытки, Напевы Подчинения, наркотики – все оказывалось безрезультатным, потому что им требовалось подчинить двоих, а один из них, Сесватха, находился за пределами нынешнего времени. При любых терзаниях, какими бы отвратительными они ни были, его тень шептала: «Но я страдал больше…»

Время шло, мучения сменялись мучениями, а потом этот приверженец чанва, Ийок, притащил какого-то человека и бросил его на колени перед самым Кругом Уробороса. На человеке не было ничего, кроме цепей, и руки его были скованы за спиной. Его устремленное к Ахкеймиону лицо, избитое и заросшее, словно бы смеялось и плакало одновременно.

– Акка! – выкрикнул незнакомец.

Губы его были испачканы в крови. Из уголков рта текла слюна.

– Акка, умоляю! Умоляю, скажи им!

В нем что-то было, что-то раздражающе знакомое…

– Мы исчерпали традиционные методы, – сказал Ийок. – Я подозревал, что так оно и будет. Ты доказал, что не менее упорен, чем твои предшественники.

Взгляд красных глаз метнулся к незнакомцу.

– Пришла пора ступить на новую почву…

– Я больше не могу, – всхлипнул человек. – Больше не могу…

Глава шпионов с притворным состраданием поджал бескровные губы.

– Знаешь, он ведь явился сюда, пытаясь спасти тебя.

Ахкеймион пригляделся к человеку.

«Нет».

Этого не может быть. Он не должен допустить этого.

– Поэтому вопрос следующий, – продолжал Ийок, – насколько далеко простирается твое безразличие? Справится ли оно с мучениями тех, кого ты любишь?

«Нет!»

– Я обнаружил, что драматические жесты наиболее эффективны вначале, пока субъект еще не сделался равнодушен ко всему… Потому, я думаю, мы начнем с выкалывания глаз.

Он нарисовал в воздухе круг указательным пальцем. Один из солдат-рабов, стоящих за спиной у Ксинема, ухватил его за волосы и рывком запрокинул голову, а потом занес сверкающий нож.

Ийок взглянул на Ахкеймиона, потом кивнул джаврегу. Тот ударил – почти осторожно, как будто ему нужно было нанизать на острие сливу, лежащую на блюде.

Ксинем пронзительно закричал. Полированная сталь вошла в глазницу.