– Они слышат лишь собственные страдания, – пояснил Келлхус.

– Совсем как я, – отозвалась Эсменет.

Ее вдруг одолели угрызения совести. Ну зачем ей понадобилось убегать?

– Ты должна быть сильной, Эсменет.

– Иногда я чувствую себя сильной. Иногда я чувствую себя обновленной, но тогда…

– Ты на самом деле обновлена. Мой отец переделал нас всех. Но прошлое остается прошлым, Эсменет. Если ты была кем-то, ты этим была. Прощение требует времени.

Как ему это удается? Как он может так легко, без малейших усилий, говорить с ее сердцем?

Но Эсменет знала ответ на этот вопрос – или думала, что знает.

Люди, как сказал ей когда-то Келлхус, подобны монетам: у них две стороны. Когда одна сторона видна, другая остается в тени, и хотя все люди являются и тем и другим одновременно, они знают лишь ту сторону себя и те стороны других, которые видят, – они способны на самом деле познать лишь внутреннюю часть себя и внешнюю часть окружающих.

Сперва это казалось Эсменет глупостью. Разве внутренняя часть – это не целое? Просто окружающие недостаточно его постигают. Но Келлхус попросил ее поразмыслить над всем, что она свидетельствовала в окружающих. Сколько она видела непреднамеренных ошибок? Сколько изъянов характера? Самомнение, звучащее в брошенных мимоходом замечаниях. Страхи, прикидывающиеся суждениями…

Недостатки людей написаны в глазах тех, кто смотрит на них. И поэтому каждый так стремится добиться хорошего мнения о себе. Именно поэтому все лицедействуют. Они в глубине души знают, что то, какими они видят себя, лишь половина того, чем они являются на самом деле. И им отчаянно хочется быть целыми.

Келлхус говорил, что истинная мудрость заключается в том, что есть в промежутке между этими двумя половинами.

Лишь позднее Эсменет подумала так о самом Келлхусе. И с потрясением осознала, что ни разу – ни разу! – не видела ни единого изъяна ни в его словах, ни в поступках. Именно поэтому он казался беспредельным, словно земля, раскинувшаяся от маленького круга у нее под ногами до огромного круга под небом. Келлхус стал ее горизонтом.

Для Келлхуса не существовало ни малейшей разницы между тем, чтобы видеть и быть видимым. И более того, он каким-то образом оставался извне и видел изнутри. Он сделался целым…

Эсменет запрокинула голову и взглянула ему в глаза.

«Ты здесь, ведь правда? Ты со мной… внутри».

– Да, – сказал Келлхус, и Эсменет показалось, будто на нее смотрит Бог.

Она сморгнула слезы.

«Я твоя жена! Твоя жена!»

– И ты должна быть сильной, – сказал он, перекрывая жалобный голос больного. – Бог очищает Священное воинство, очищает для похода на Шайме.

– Но ты сказал, что мы можем не бояться болезни.

– Не болезни – Великих Имен. Многие из них начали бояться меня… Некоторые считают, что Бог наказывает Священное воинство из-за меня. Другие опасаются за свою власть и привилегии.

Неужто он предвидит нападение, войну внутри Священного воинства?

– Тогда ты должен поговорить с ними, Келлхус! Ты должен сделать так, чтобы они увидели!

Келлхус покачал головой.

– Люди восхваляют то, что им льстит, и насмехаются над тем, что их укоряет, – ты же это знаешь. Прежде, когда меня слушали лишь рабы и простые пехотинцы, знать могла позволить себе не обращать на меня внимания. Но теперь, когда их самые доверенные советники и вассалы принимают Поглощение, они начинают понимать истинность своей власти, а вместе с этим и свою уязвимость.

«Он обнимает меня! Этот человек обнимает меня!»