Роскошь этого дома напоминала Серве о праздной жизни наложницы в доме Гауна. С открытой колоннады на дальней стороне комнаты ей был виден Карасканд, раскинувшийся на холмах под синью небес. Серве полулежала на зеленой кушетке; она сбросила платье с плеч, и теперь оно свисало с яркого пояса, повязанного у нее на талии. Младенец вертелся у ее обнаженной груди, и Серве как раз начала кормить его, когда услышала щелчок отодвигающейся щеколды. Серве подумала, что это кто-то из домашних рабов-кианцев, и ахнула от неожиданности и восторга, когда почувствовала прикосновение к шее руки Воина-Пророка. Вторая рука скользнула по ее нагой груди, когда Келлхус потянулся, чтобы осторожно провести пальцем по пухлой щечке младенца.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Серве, подставляя губы для поцелуя.

– Много всего произошло, – мягко произнес Келлхус. – Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке… А где Эсми?

Ей всегда было странно слышать, как Келлхус задает такие простые вопросы. Они напоминали ей о том, что Бог все еще человек.

– Келлхус, – задумчиво спросила она, – а как зовут твоего отца?

– Моэнгхус.

Серве наморщила лоб.

– Я думала, его имя… Этель или как-то так.

– Этеларий. В Атритау короли, восходя на престол, принимают имя великого предка. А Моэнгхус – его настоящее имя.

– Тогда, – сказала Серве, проводя пальцами по светлому пушку, покрывающему головку ребенка, – это и будет его имя при помазании: Моэнгхус.

Это не было утверждением. В присутствии Воина-Пророка все заявления становились вопросами.

Келлхус улыбнулся:

– Так мы назовем нашего ребенка.

– Мой пророк, а что он за человек – твой отец?

– Самый загадочный на свете, Серве.

Серве негромко рассмеялась.

– А он знает, что породил на свет голос Бога?

Келлхус поджал губы от притворной сосредоточенности.

– Возможно.

Серве, которая уже стала привыкать к таинственным беседам наподобие этой, улыбнулась. Она смахнула слезы с глаз. С теплом ребенка, пригревшегося на груди, и теплом дыхания пророка на шее мир казался замкнутым кругом, как будто радость давно изгнала горе.

Внезапно Серве захлестнуло ощущение вины.

– Я знаю, что ты горюешь, – сказала она. – Столько страданий…

Он опустил голову. Ничего не ответил.

– Но я никогда не была такой счастливой, – продолжала Серве. – Такой целой… Это грешно? Обрести радость, когда другие страдают?

– Для тебя – нет, Серве. Для тебя – нет.

Серве ахнула и перевела взгляд на младенца, присосавшегося к груди.

– Моэнгхус проголодался! – рассмеялась она.