Комкая послание Пройаса в руке, Найюр шагал по застеленному коврами коридору скромной, но стратегически выгодно расположенной виллы, которую занял конрийский принц. Он помедлил, прежде чем выйти на залитый светом квадрат внутреннего двора, задержавшись под вычурным двойным сводом, характерным для кианской архитектуры. Кусок засохшей апельсиновой шкурки, длиной не больше пальца Найюра, лежал, свернувшись, в пыли, окружающей черное мраморное основание левого пилястра. Скюльвенд не задумываясь сгреб шкурку, сунул в рот и скривился от горечи.

С каждым днем он становился все более голодным.

«Мой сын! Как они могли так назвать моего сына?»

Пройас ожидал его у трех прудиков в центре двора; он стоял там вместе с двумя людьми, которых Найюр не узнал, – с имперским офицером и шрайским рыцарем. Полуденные облака образовали на небе неповоротливую процессию, волоча свои тени по залитым солнцем холмам.

Карасканд. Город, что станет их гробницей.

«Он сделал это, чтобы позлить меня. Чтобы напомнить о предмете моей ненависти!»

Пройас заметил его первым.

– Найюр, как хорошо…

– Я не читал, – прорычал скюльвенд, швырнув скомканный лист к ногам принца. – Если ты хочешь посоветоваться со мной, присылай слово, а не каракули.

Лицо Пройаса потемнело.

– Да, конечно, – натянуто ответил он.

Он кивнул двум незнакомцам, словно бы пытаясь сохранить некоторые внешние приличия, подобие джнана.

– Эти люди предъявили своего рода иск, дабы заручиться моей поддержкой. Ты нужен, чтобы утвердить его.

Пораженный внезапным ужасом, Найюр уставился на имперского офицера, увидев знаки различия, вычеканенные у горловины его кирасы. И конечно же, на нем была синяя накидка.

Офицер нахмурился, потом обменялся многозначительным взглядом со своим спутником.

– Похоже, мозги у него тоже отощали, – сказал офицер голосом, слишком хорошо знакомым Найюру.

Он вспомнил, как этот голос плыл над трупами его соплеменников – после битвы при Кийуте. Икурей Конфас… Перед ним стоял сам экзальт-генерал! Как он умудрился не узнать его?

«Безумие нарастает!»

Найюр сощурился и представил себе, как сидит на груди у Конфаса и отрезает ему нос, словно ребенок, копающийся в грязи.

– Чего он хочет? – пролаял он, обращаясь к Пройасу.

Найюр взглянул на шрайского рыцаря и осознал, что и его тоже где-то видел, хоть и не помнит имени. На груди у рыцаря-командора висел маленький золотой Бивень, прятавшийся в складках накидки.

Вместо Пройаса на его вопрос ответил Конфас.

– Чего я хочу, неотесанный варвар, так это истины.

– Истины?

– Господин Сарцелл, – пояснил Пройас, – объявил, что у него имеются новости об Атритау.

Найюр уставился на рыцаря, впервые заметив повязки у него на руках и странную сеточку воспаленных линий на красивом лице.

– Об Атритау? Это каким же образом?

– К нам обратились три человека, движимые благочестием, – произнес Сарцелл. – Они клянутся, что один человек, много лет водивший караваны на север и погибший при переходе через пустыню, сказал им, что князь Келлхус никак не может быть тем, за кого себя выдает.

Шрайский рыцарь странно улыбнулся – видимо, ожоги на его лице были довольно болезненными.

– По их словам, суть в том, – неумолимо продолжал Сарцелл, – что у их короля, Этелария, нет наследников. Род Моргхандов вот-вот угаснет, как говорят, навеки. А это означает, что Анасуримбор Келлхус – самозванец.

Тишину нарушила далекая дробь кианских барабанов. Найюр снова повернулся к Пройасу.

– Ты сказал, что они хотят твоей поддержки. В чем?

– Да просто ответь на вопрос, черт тебя побери! – взорвался Конфас.

Игнорируя экзальт-генерала, Найюр и Пройас обменялись взглядами, полными искренности и признания. Невзирая на их ссоры, за последние недели подобные взгляды сделались пугающе привычными.

– Они думают, – сказал Пройас, – что с моей поддержкой смогут предъявить Келлхусу обвинение, не вызвав войны между нашими людьми.

– Предъявить Келлхусу обвинение?

– Да. В том, что он – лжепророк, согласно Закону Бивня.

Найюр нахмурился.

– А зачем тебе понадобилось мое слово?

– Затем, что я тебе доверяю.

Найюр сглотнул. «Чужеземные псы! – бушевал кто-то внутри него. – Коровы!»

На лице Конфаса промелькнула тревога.

– Несомненно, прославленный принц Конрии, – заметил Сарцелл, – не пожелает иметь ничего общего со слухами…

– Равно как и со столь зловещим делом! – огрызнулся Пройас.

У Найюра на скулах заиграли желваки; он свирепо уставился на шрайского рыцаря, размышляя, отчего у человека на лице могли появиться столь странно расположенные ожоги. Он подумал о битве при Анвурате, о том, с каким удовольствием всадил тогда нож в грудь Келлхусу – или той твари, что притворялась им. Он подумал о Серве, задыхающейся под ним, и от внезапной боли на глаза навернулись слезы. Только она знала его сердце. Только она понимала его, когда он просыпался в слезах.

Серве, первая жена его сердца.

«Я должен владеть ею! – рыдал кто-то у него в душе. – Она принадлежит мне!»

Такая красивая… «Моя добыча!»

Внезапно все стихло, как будто мир пропитался оцепенением и тяжестью. И Найюр понял – без терзаний, без разочарования, – что Анасуримбор Моэнгхус оказался за пределами его досягаемости. Невзирая на всю его ненависть, всю ярость, кровавый след, по которому он шел, окончился здесь. В городе.

«Мы покойники. Все мы».

Если уж Карасканду суждено сделаться их гробницей, он позаботится, чтобы сперва здесь пролилась кое-чья кровь.

«Но Моэнгхус! – вскричал кто-то. – Моэнгхус должен умереть!» Но он больше не мог вызвать в памяти ненавистное лицо. Он видел лишь хныкающего младенца.

– Ты говоришь правду, – в конце концов произнес Найюр.

Он повернулся к Пройасу и заглянул в потрясенные карие глаза. Ему заново почудился вкус апельсиновой кожуры, настолько горькими были эти слова.

– Человек, которого ты называешь князем Келлхусом, – самозванец. Князь пустоты.