Он целыми днями сидел на террасе, затерянный в мирах, которые исследовал во время транса. На восходе и на закате Эсменет приходила к нему и приносила чашу с водой, как он распорядился. Она приносила и еду, хотя об этом он не просил. Она смотрела на его широкую, неподвижную спину, на волосы, которые трепал ветерок, на лицо, освещенное закатным солнцем, и чувствовала себя маленькой девочкой, преклоняющей колени перед идолом, предлагающей дань чему-то чудовищному и ненасытному: соленую рыбу, сушеные сливы и фиги, пресный хлеб – этого хватило бы, чтобы учинить небольшой мятеж в нижнем городе.

Он ни к чему не прикасался.

Потом однажды на заре она пришла к нему, а его не оказалось на месте.

После отчаянной беготни по галереям дворца она отыскала его в их покоях; растрепанный, он шутил с только что вставшей Серве.

– Эсми-Эсми-Эсми, – надув губы, проговорила Серве; глаза у нее были припухшими после сна. – Ты не могла бы принести мне маленького Моэнгхуса?

На радостях забывшая рассердиться Эсменет нырнула в детскую и вытащила темноволосого младенца из люльки. Хотя ошарашенный взгляд малыша заставил ее улыбнуться, она поймала себя на том, что от зимней синевы его глаз ей становится не по себе.

– Я как раз говорил, – сказал Келлхус, когда она передала ребенка Серве, – что Великие Имена и должны были вызвать меня…

Он поднял окруженную сиянием руку.

– Они хотят вести переговоры.

Конечно же, он и словом не обмолвился о результатах своей медитации. Он никогда этого не делал.

Эсменет взяла его руку и села на кровать, и лишь тогда до нее дошел весь смысл сказанного.

– Переговоры?! – воскликнула она. – Келлхус, они вызывают тебя, чтобы убить!

– Келлхус! – позвала Серве. – Что она такое говорит?

– Что эти переговоры – ловушка! – Эсменет сурово посмотрела на Келлхуса: – Ты же знаешь!

– Как ты можешь так думать?! – изумилась Серве. – Все любят Келлхуса. Все теперь знают!

– Нет, Серве. Многие ненавидят его – очень многие. Многие желают его смерти!

Серве рассмеялась – рассеянно, как умела она одна.

– Эсменет… – произнесла она так, словно разговаривала с ребенком.

Она подняла маленького Моэнгхуса в воздух.

– Тетя Эсми забыла, – проворковала она. – Да-а-а. Она забыла, кто твой папа!

Эсменет смотрела на нее, утратив дар речи. Иногда ей больше всего на свете хотелось свернуть девчонке шею. Как? Как он может любить эту жеманную дурочку?

– Эсми, – позвал вдруг Келлхус.

От предостережения, прозвучавшего в его голосе, сердце Эсменет заледенело. Она повернулась к нему, воскликнув глазами: «Прости меня!»

Но она не могла сделаться менее резкой – только не сейчас.

– Скажи ей, Келлхус! Скажи ей, что может произойти!

«Опять?! Нет!»

– Выслушай меня, Эсми. Другого пути нет. Нельзя допустить, чтобы заудуньяни и ортодоксы воевали между собой.

– Даже из-за тебя? – выкрикнула Эсменет. – Все Священное воинство, весь город – не более чем жалкие крохи по сравнению с тобой! Разве ты не понимаешь, Келлхус?

Весь ее запал вдруг растворился во внезапной боли и опустошении, и Эсменет сердито вытерла слезы. Происходящее было слишком важным, чтобы тратить время на плач. «Но я так много потеряла!»

– Разве ты не понимаешь, насколько драгоценен? Подумай о том, что говорил Акка! А вдруг ты действительно единственная надежда этого мира?

Келлхус взял ее лицо в ладони, провел большим пальцем по брови и задержался на виске.

– Иногда для того, чтобы достичь цели, нужно пройти через смерть.

Эсменет представила себе Шиколя из «Трактата», умалишенного ксерашского короля, велевшего казнить Последнего Пророка. Она представила себе его позолоченную бедренную кость, орудие правосудия, которое до нынешних дней оставалось в мире айнрити самым ярким символом зла. Что там Айнри Сейен сказал безымянной любовнице короля? Что иногда гибель ведет на небеса?

«Но это же безумие!»

– Кратчайший Путь, – сказала Эсменет и сама ужаснулась прозвучавшему в голосе высокомерию, от которого на глаза наворачивались слезы.

Но на его лице, обрамленном светлой бородой, засияла улыбка.

– Да, – кивнул Воин-Пророк. – Логос.