Найюру достаточно было увидеть, по какой дороге Сарцелл спускается с Коленопреклоненного холма, чтобы понять, что у этого пса на уме. Он направлялся в Чашу, а значит – в тот храмовый комплекс, где расположился Готиан со своими рыцарями и где на черной ветви Умиаки висели Келлхус и Серве.

Найюр сплюнул, потом кликнул коня.

Когда он выехал из внешнего лагеря, он уже не смог отыскать Сарцелла. Скюльвенд погнал коня вниз, через лабиринт построек на склонах. Невзирая на состояние лошади, Найюр хлестнул ее и послал в галоп. Они промчались мимо зубчатых стен дворца, мимо заброшенных лавок и громад многоэтажных домов, сворачивая там, где улицы уходили под уклон. Найюр вспомнил, что Ксокис расположен почти на самом дне Чаши.

Казалось, будто воздух звенит от предчувствий.

В сознании Найюра то и дело вспыхивал образ Келлхуса. Он словно чувствовал руки дунианина на своем горле, как будто тот снова держал его за шею над пропастью – там, в горах Хетанта. На какой-то пугающий миг Найюру померещилось, что он не может ни вздохнуть, ни сглотнуть. Ощущение это прошло лишь после того, как он провел пальцами по запекшемуся порезу на горле – своему последнему свазонду.

«Как? Как ему удается так изводить меня?»

Но таков был урок Моэнгхуса. Дунианин превращал всех вокруг в своих учеников, желали люди того или нет. Достаточно просто дышать.

«Даже мою ненависть! – подумал Найюр. – Даже мою ненависть он обратил себе на пользу!»

Он страдал от этого, но еще сильнее страдал от мысли, что может потерять Моэнгхуса. Много месяцев назад, в лагере утемотов Келлхус сказал правду: для его сердца существовала лишь одна намеченная жертва, и никакая замена не могла его насытить. Дунианин был привязан к трупу Серве, а Найюр был привязан к дунианину – привязан режущими веревками несокрушимой ненависти.

Любой позор. Любое унижение. Он вытерпит любое оскорбление, совершит любую мерзость, лишь бы отомстить. Он скорее увидит весь мир сожженным дотла, чем откажется от своей ненависти. Ненависть! Вот в чем заключался источник его силы. Не в клинке. Не в могучем телосложении. Его ломающая шеи, поражающая жен, сокрушающая щиты ненависть! Ненависть сохранила для него Белый Якш. Ненависть покрыла его тело священными шрамами. Ненависть спасла его от дунианина, когда они пересекали Степь. Ненависть заставляла его страдать от притязаний, которые чужеземцы предъявляли на его сердце.

Ненависть и только ненависть помогала ему сохранять рассудок.

Конечно же, дунианин знал об этом.

После Моэнгхуса Найюр искал прибежища в законах Народа, думая, что они сумеют сохранить его сердце. С тех пор как его обманом отторгли от них, они казались еще более драгоценными, подобно воде во времена великой засухи. За годы он загнал себя в пути, которым следовали его соплеменники, – загнал, исхлестав плетью до крови! Быть мужчиной, твердили сказители, это значит брать и не быть взятым, порабощать и не быть порабощенным. Если так, то он станет первым среди воинов, самым яростным из мужчин! Ибо таков первый из неписаных законов: мужчина – настоящий мужчина! – завоевывает и покоряет, а не страдает от того, что его используют.

В том-то и крылась мука его договора с Келлхусом. Все это время Найюр ревностно оберегал свое сердце и душу, плевал на слова дунианина – но ему никогда и в голову не приходило, что Келлхус может управлять им, манипулируя обстоятельствами. Он лишил его мужественности точно так же, как и этих недоумков айнрити.

«Моэнгхус! Он назвал его Моэнгхусом! Моего сына!»

Был ли лучший способ уязвить его? Его использовали. Даже сейчас, когда он думал обо всем этом, дунианин использовал его!

Но это неважно.

Здесь нет законов. Здесь нет чести. Мир среди людей так же лишен дорог, как и Степь – как и пустыня! Здесь нет людей… Одни лишь животные – гребущие под себя, жаждущие, ноющие, вопящие. Терзающие мир своими желаниями. Подхлестываемые, словно пляшущие медведи, то одним, то другим нелепым обычаем. Все эти тысячи, все Люди Бивня, убивали и умирали во имя иллюзии. Миром правит голод, и ничего более.

В этом заключалась тайна дуниан. В этом заключалась их чудовищность. И их притягательность.

С тех пор как Моэнгхус бросил его, Найюр считал себя предателем. Всегда одна и та же мысль, одно и то же вожделение, одна и та же жажда! Но теперь он знал, что предательство обитало в хоре осуждающих голосов, бросающих ему ненавистные имена!

«Она была моей добычей!»

Лжецы! Дураки! Он заставит их увидеть!

Любой позор. Любое унижение. Он будет душить младенцев в колыбелях. Он будет стоять на коленях под потоком горячего семени. Он увидит, как его месть исполнится!

Чести не существует. Только ярость и разрушение.

Только ненависть.

«Охота не должна прекращаться!»