Заброшенные дома остались позади, и Найюр очутился на одном из караскандских базаров. Конь несся через площадь галопом, оставляя за спиной трупы – раскисшие груды кожи и костей. На середине пути Найюр заметил обелиски Ксокиса за невысокими домами. Миновав квартал кирпичных складов – ветхих, готовых вот-вот развалиться, – Найюр обнаружил знакомую улицу и погнал коня вдоль ряда сгоревших домов. После резкого поворота конь по инерции перескочил через перевернутый таз для мочи, большую каменную чашу, принадлежавшую, должно быть, соседней прачечной. Найюр скорее почувствовал, чем услышал, как его эумарнский белый конь потерял подкову. Он заржал, споткнулся и поплелся еле-еле – видимо, попортил ногу.

Проклиная животное, Найюр спрыгнул и помчался бегом, понимая, что теперь не сумеет догнать рыцаря-командора. Но после первого же поворота перед ним открылся белый Калаул, оплетенный лужицами воды, собравшейся в щелях между камнями брусчатки, и темный от многочисленной толпы изголодавшихся людей.

В первый момент Найюр сам не понял, то ли его привел в замешательство вид стольких айнрити разом, то ли приободрил. Наверняка большинство из них – заудуньяни, и они могли помешать Сарцеллу убить дунианина – если тот действительно именно это намеревался сделать. Проталкиваясь между встревоженными зрителями, Найюр оглядывал толпу, силясь отыскать шрайского рыцаря, но тщетно. Он увидел в отдалении дерево Умиаки, темное и сутулое на фоне подернутых дымкой колоннад. Найюр вдруг решил, что дунианин мертв, и у него перехватило дыхание.

«Все кончено».

Казалось, его никогда еще не посещала столь мучительная мысль. Найюр с ужасом вгляделся в даль. Под жгучими лучами солнца от мокрой после дождя толпы поднимался пар. Скюльвенд оглядел людей вокруг себя и ощутил внезапное облегчение, от которого голова пошла кругом. Многие пели или скандировали гимны. Другие просто смотрели на дерево. Все страдали от голода, но и только.

«Если бы он умер, уже поднялся бы бунт…»

Найюр прокладывал себе дорогу, с удивлением обнаружив, что полуживые от голода айнрити спешат убраться с его пути. До него доносились выкрики: «Скюльвенд!» – но это звучало не как приветствие, а как ругательство или мольба. Вскоре за ним уже двигалась длинная вереница людей; одни сыпали насмешками, другие разражались ликующими воплями. Казалось, будто каждый, мимо кого он проходит, поворачивается к нему. Перед ним открылся широкий проход, почти до самого дерева.

– Скюльвенд! – кричали Люди Бивня. – Скюльвенд!

Как и прежде, дерево охраняли шрайские рыцари, только теперь они стояли в три-четыре ряда – по сути, в боевом построении. Неподалеку с трудом передвигались конные патрули. Единственные из айнрити, рыцари Бивня отказались надевать кианские одежды и теперь выглядели оборванцами в потрепанных бело-золотых плащах. Но их шлемы и кольчуги по-прежнему блестели на солнце.

Приблизившись, Найюр увидел Сарцелла рядом с Готианом и группой шрайских офицеров. Рыцари, стоявшие в переднем ряду, узнали и пропустили Найюра, когда он направился к Сарцеллу и великому магистру. Кажется, эти двое спорили. Умиаки высился за ними: черные ветви на фоне синевы небес. Бросив взгляд поверх опавших листьев, Найюр заметил обруч, свисающий с растрескавшейся ветви. Серве и дунианин медленно вращались, словно две стороны одной монеты.

«Как она может быть мертвой?»

«Из-за тебя, – прошептал дунианин. – Нытик…»

– Но почему именно сейчас? – донесся до Найюра возглас великого магистра, перекрывший нарастающий ропот толпы.

– Да потому, – крикнул Найюр, – что он таит недоброжелательство, которого обычному человеку не понять!