Когда дождь прекратился, он оставил ее спящей в их постели. Серве. Ее лицо было столь же прекрасным, сколь ненастоящим.

Найюр вышел из своих покоев на террасу, глубоко вдохнул чистый послегрозовой воздух. Узкие улочки Джокты расползались вдаль, блестели под проясняющимся небом. Город напоминал большой амфитеатр с перевернутыми и выбитыми рядами. Найюр некоторое время смотрел на лагерь Конфаса на дальнем склоне напротив, представляя его себе как неизведанный берег.

Скюльвенд вздрогнул от хлопанья крыльев. В стоявших вокруг лужах воды отразились трепещущие тени. Испуганные голуби пролетели над головой, устремляясь к месяцу, затем ринулись обратно, словно привязанные к террасе незримыми нитями. Тревожно воркуя, они скрылись внизу.

Где-то рядом послышался хриплый голос:

– Ты озадачиваешь меня, скюльвенд.

Демоны, как теперь знал Найюр, имеют много обличий. Они везде, они терзают мир своей разнузданной похотью. Птицы. Любовники. Рабы…

И прежде всего он.

– Убей Икурея, – ныл голос, – и псы сорвутся с цепи. Почему ты удержал свою руку?

Он обернулся к твари. К птице.

Найюр знал, что есть люди, поклоняющиеся птицам или, наоборот, проклинающие их. В Нансуре были священные павлины, кепалоранцы чтили лугового тетерева. При военных обрядах все айнрити приносили в жертву коршунов и соколов. Однако скюльвендам птицы лишь помогали определить погоду, или указывали на то, что рядом волки, или возвещали смену времен года. А еще птиц ели, когда больше есть было нечего.

Так что это за тварь? Он поспорил с ней. Обменялся обещаниями.

– Ты твердишь мне об убийстве, – ровным голосом проговорил Найюр, – когда тебе следует заботиться о смерти дунианина.

Маленькое личико нахмурилось.

– Икурей плетет заговор, дабы уничтожить Священное воинство.

Найюр плюнул и повернулся к глади Менеанорского моря, по черной спине которого гигантский палец лунного света вел черту, разделяя воды надвое.

– Он нам нужен, чтобы найти другого… Моэнгхуса. Моэнгхус – более серьезная угроза.

– Дурак! – воскликнул Найюр.

– Я превыше тебя, смертный! – с птичьей горячностью ответила тварь. – Я из более жестокой расы. Ты не можешь постичь пределов моей жизни!

Найюр повернулся к птице боком, искоса глянул на нее.

– А почему? Кровь, что бежит в моих венах, не менее древняя. Как и порывы моей души. Ты не старше истины.

Тварь едва слышно усмехнулась.

– Ты до сих пор не понимаешь их, – продолжал Найюр. – Прежде всего дунианин – это интеллект. Я не знаю их намерений, но я знаю вот что – они все превращают в инструмент для себя. И то, как они это делают, лежит вне пределов моего и даже твоего понимания, демон.

– Ты думаешь, я их недооцениваю?

Найюр отвернулся от моря.

– Это неизбежно, – пожал он плечами. – Для них мы – почти дети, идиоты, только что вылезшие из чрева матери. Подумай об этом, пташка. Моэнгхус прожил среди кианцев более тридцати лет. Я не знаю твоих способностей, но вот что скажу: он превзошел их.

Моэнгхус… Даже произносить это имя было больно.

– Ты же сам говоришь, скюльвенд, что не знаешь моих способностей.

Найюр выругался и рассмеялся.

– Хочешь знать, что услышал бы в твоих словах дунианин?

– И что же?

– Позу. Тщеславие. Слабость, что выдает меру твоих сил и показывает множество направлений для атаки. Дунианин не стал бы опровергать твои заявления. Он даже подбодрил бы тебя в твоей уверенности. Он действует под прикрытием лести. Ему все равно, считаешь ты его ниже себя или своим рабом, пока остаешься в неведении.

Какое-то мгновение тварь смотрела на него в упор, словно скрытый смысл высказывания входил в его маленькую, как яблоко, головку цепочкой, слово за словом. Личико скривилось в подобии презрения.

– В неведении? В неведении относительно чего?

Найюр сплюнул.

– Истинного твоего положения.

– И каково же мое истинное положение, скюльвенд?

– Тобой играют. Ты дергаешься в собственных сетях. Ты пытаешься управлять обстоятельствами, птичка, а они давно уже управляют тобой. Конечно, ты думаешь иначе. Как и у людей, власть занимает важное место среди ваших врожденных устремлений. Но ты всего лишь орудие, как и любой Человек Бивня.

Тварь склонила головку набок.

– И как же тогда мне стать своим собственным инструментом?

Найюр фыркнул.