Хотя ни в одной саге Сесватха не был главным героем, он постоянно появлялся и опять исчезал, словно нечто выбрасывало его на поверхность. В «Кельмариаде» он стоял в центре событий, будучи опорой могучего, но непостоянного короля. То же самое относилось к «Кайютиаде», эпической поэме о младшем и самом знаменитом сыне Кельмомаса – Нау-Кайюти. Сесватха стал ему и учителем, и вторым отцом. В «Книге полководцев» – прозаическом изложении событий, случившихся после смерти Нау-Кайюти, – голос его звучал громче и яростнее всех. В «Трайсиаде», поэтическом рассказе о падении Трайсе, он сиял как маяк, сбивая колдовским светом драконов с небес. В «Эамнориаде» он представал коварным чужаком, забывшим о своих великих притязаниях и отступившим перед Не-богом. В «Анналах Акксерсии» он был главной надеждой, воплощенным щитом верховного короля Кундрауля III. В «Анналах Сакарпа» он превращался в безумного беглеца, проклявшего короля Хурута V за то, что тот не бежал в Мехтсонк с запасом хор, и изгнанного. И в «Анаксиаде», великой и трагической саге о падении Киранеи, он был спасителем мира, носителем Копья-Цапли.

Ненавидимый или превозносимый, Сесватха оставался стрелкой компаса, истинным героем «Саг», хотя ни в одном цикле хроник таковым не считался. И каждый раз, когда Эсменет встречала новый вариант его имени, она прижимала руку к груди и думала: Ахкеймион.

Непростое дело – читать о войне, тем более об Апокалипсисе. Какими бы делами Эсменет ни занималась, образы «Саг» преследовали ее. Шранки, увешанные вырванными челюстями жертв. Пылающая библиотека Сауглиша и тысячи людей, ищущих убежище в его священных стенах. Стена мертвых и трупы, сплошь покрывающие обращенные к морю бастионы Даглиаша. Нечестивый Голготтерат с золотыми рогами, вонзающимися в темные небеса. И Не-бог, Цурумах, огромная витая башня черного ветра…

Война без конца, желающая поглотить каждый город, каждый очаг, жаждущая пожрать своей безжалостной пастью всех невинных – даже нерожденных.

Осознание того, что Ахкеймион живет с этим постоянно, угнетало Эсменет и наполняло неуловимым, отвратительным чувством вины. Теперь она знала, что каждую ночь ему снятся клубящиеся на горизонте орды шранков и он вздрагивает при виде драконов, низвергающихся с черных небес. Каждую ночь перед его глазами встает Трайсе, священная Матерь Городов, тонущая в крови своих обезумевших детей. Каждую ночь он переживает воскрешение Не-бога и слышит, как матери рыдают над мертворожденными младенцами.

Нелепо, но при этом Эсменет вспомнила о его мертвом муле по кличке Рассвет. Прежде она до конца не понимала, почему Ахкеймион так назвал животное. Значит, ужаснулась Эсменет, она никогда по-настоящему не понимала самого Ахкеймиона. Ночь за ночью терпеть такое насилие! Впадать в отчаяние от древней неутолимой жажды! Кто лучше шлюхи способен представить, как поругана его душа?

«Ты мое утро, Эсми… мой рассвет».

О чем он говорил? Уже переживший и переживающий вновь падение мира, что он чувствовал, просыпаясь от ее прикосновения? Что для него значило ее лицо? Где он черпал отвагу? Веру?

«Я была его утром».

Эсменет ощутила, как эта мысль поглощает ее, и по странному побуждению души попыталась спрятаться. Но было поздно. Впервые она поняла: его бесцельная настойчивость, отчаянные сомнения в том, что ему кто-то поверит, его мучительная любовь и недолгое сочувствие – все это тени Апокалипсиса. Быть свидетелем исчезновения целых народов, ночь за ночью терять все дорогое и прекрасное. Чудо, что он еще умел любить, что все еще понимал жалость, милосердие… Как же она могла считать его слабым?

Она поняла, и это ужаснуло ее, поскольку это понимание было слишком близко к любви.

В ту ночь ей снилось, что она плывет над безднами в самом сердце некоего безымянного моря. Ужас тянул ее вниз, как привязанный к ногам камень. Но когда она всматривалась в глубину, она видела только тени в темной воде. Они околдовывали – огромные, кольцами расходящиеся силуэты. Поначалу она не могла их различить, но постепенно глаза привыкали, чудовищные образы становились все более четкими. Никогда она не ощущала себя такой маленькой, такой обнаженной. Все море до горизонта было спокойным и светилось зеленым в лучах солнца, но под этой гладью клубились черные бездны. Гибкие движения. Огромные молочно-белые глаза. Ряды прозрачных зубов. И она, бледная и нагая, плавала посреди всего этого, как водоросль…

Ахкеймион.

Его мертвая рука покачивалась в течении.

Эсменет, задыхаясь и дрожа, очнулась в благоуханных объятиях Келлхуса. Он утешал ее, отводил от глаз пряди волос, говорил, что все это лишь дурной сон.