Эсменет обняла его в отчаянии, которое потрясло ее саму.

– Я не хотела беспокоить тебя, – шептала она, целуя завитки волос на его шее.

– А я тебя, – ответил он.

Она не говорила ему об Ахкеймионе и об их поцелуе, ужаснувшем Пройаса и Ксинема. Но между ними это не было тайной – просто нечто несказанное. Она много часов думала о его молчании и проклинала себя. Почему, если Келлхус так терпеливо изгонял все ее слабости, этой он не уделил внимания? Эсменет не осмеливалась спрашивать. Особенно сейчас, пробиваясь сквозь «Саги».

Теперь она видела все яснее ясного. Разрушенные города. Дымящиеся храмы. Трупы вдоль дороги, по которой гнали рабов в Голготтерат. Она следовала за нелюдскими одержимыми, когда те шныряли по стране и уничтожали выживших. Она видела, как шранки выкапывали мертворожденных младенцев и жарили их на кострах. Она смотрела на все это издалека, с высоты двух тысяч лет.

Никогда еще Эсменет не читала ничего столь мрачного, тягостного и великолепного. Словно в чашу восторга подмешали яд.

«Вот, – снова и снова думала она, – его ночь…»

И хотя она гнала эти мысли из своего сердца, они все равно возвращались – холодные, как обвиняющая правда, и неумолимые, как заслуженное несчастье.

«Я была его утром».

Однажды вечером, незадолго до того, как прочитать последние песни, она встретилась с Ахкеймионом. Тот задумчиво сидел на покосившейся каменной скамье, опустив ноги в зеленую воду реки Назимель. В сердце Эсменет вдруг проснулось счастье – такое неожиданное и простое, что у нее перехватило дыхание. Но ее замешательство оказалось столь же неожиданным и очень непростым. Прежде она воскликнула бы: «Губим речку, значит?» или что-то вроде того, шлепнула бы Ахкеймиона, стала обмениваться с ним шуточками и плескаться в воде. Она просто подкралась бы сзади и закричала: «Смотри!» прямо ему в ухо. Но сейчас даже глядеть на него было… страшно.

Он виноват во всем. Если бы он остался, если бы Ксинем ничего не сказал о библиотеке, если бы ее рука не задержалась на колене Келлхуса… Эсменет чувствовала, что его сердце колотится от ужаса.

«Эсми, – говорил он в ту ночь, когда вернулся из мертвых. – Эсми, это я… Я».

У него за спиной раздевалась компания туньеров. Солдаты подскакивали, стягивая штаны. Один с воплем сиганул в гладь реки. На дальнем берегу, где вода омывала гальку небольших бухт, несколько рабынь-прачек от смеха хватались за бока. А туньеры с победными воплями прыгали в реку из зарослей катальпы. Ахкеймион то ли не слышал гвалта, то ли не обращал на него внимания. Он наклонился, чтобы зачерпнуть воды, плеснул себе в лицо, поморщился и заморгал. Лучи солнца блестели в черных завитках его бороды.

Он замер, глядя в реку.

Эсменет вдруг почувствовала себя так, словно проснулась, а прошедшие месяцы были лишь кошмарами, придающими ужасам привычный облик. Она никогда не отдавалась Келлхусу. Она никогда не отвергала Ахкеймиона. И она может звать его так, как называла прежде, – «Акка»!

Но это не было сном.

Келлхус провел теплой ладонью по ее плечам и груди, и Эсменет ахнула, когда он ущипнул ее за сосок. Его рука скользнула по ее животу к гладкому и точеному изгибу бедра, затем… внутрь. Она приподняла и раздвинула бедра… и Акка заплакал, стиснув в кулаке бороду, не желая верить своим глазам.

– Эсми! – крикнул он. – Эсми, прошу тебя! Это я! Это я! Я жив.

Слезы туманили глаза Эсменет, и его облик расплывался мазком сепии. Она стояла на твердой земле и в то же время стремительно проваливалась в бездну, потому что понимала: ее предательство бездонно, ее неверность неизмерима. Она помнила, как смешались ее мысли и кровь заиграла на лице и в паху в тот полдень, когда Келлхус случайно коснулся ее груди. Как билось сердце и прерывалось дыхание в ту ночь, когда Келлхуса возбудило ее прикосновение. Потаенные взгляды, похотливые мечты. Чудо пробуждения рядом с ним. Влажная теплота между ног, когда вокруг сухо, как в пустыне. Счастье обладать им, ощущать его между колен, во чреве, в самом сердце. Его сила, входящая в нее. Его стоны.

Ужас в глазах Ахкеймиона.

Кто эта подлая, лживая баба? Эсменет, которую он знал, не могла так поступить! Она не могла сотворить это с Аккой. С ним!

Эсменет вспомнила свою дочь. Где-то там, за морем. Продана в рабство.

Ахкеймион вынул ногу из воды, нашарил сандалию. Он опустился на колено и стал завязывать кожаные ремни. В этих жестах Эсменет увидела смирение и трагедию, словно его действия были одновременно бесцельны и неотвратимы. Едва дыша, прижав руки к животу, она убежала.

Она оставила его у реки – единственного человека, пережившего Апокалипсис. Человека, оплакивающего свою единственную любовь, единственную красу.

Оплакивающего шлюху Эсменет.

В ту ночь она вернулась к «Сагам». Снова ее тело и сердце ослабели. Она плакала, читая последнюю песнь…