Погасли костры, обрушились башни,

И враг нашу славу трофеем тащит,

И кровь наша в жилах струится все тише.

Вот повесть для мертвых. Они не услышат.

Она заплакала и прошептала:

– Акка…

Она была его миром, а мир лежал в руинах.

– Акка, Акка, прошу тебя…

...

По нелюдским легендам, от падения Инку-Холойнас – Небесного Ковчега – раскололась мантия мира и открылись провалы в бесконечную тьму. Теперь Сесватха знал, что эти легенды правдивы.

Ахкеймион притаился рядом с Нау-Кайюти, вглядываясь в разверзшийся перед ними провал. Много дней они пробирались ощупью во тьме, опасаясь зажечь огонь и выдать себя. Временами им казалось, что они движутся по закопченным легким, настолько дымными и извилистыми были туннели. Приходилось ползти, и содранные локти кровоточили.

За годы Великой Осады шранки прорыли подземные ходы, ведущие от Голготтерата далеко за пределы окружавших его военных лагерей. Когда кольцо осады было разорвано, Консульт забыл об этих подземных ходах, сочтя себя неуязвимым. И неудивительно. Священная война с Голготтератом, к которой призвал Анасуримбор Кельмомас, рухнула под грузом злобы и людоедской гордыни. Нечестивое пришествие было близко. Так близко…

И кто осмелился бы на то, на что сейчас решились Сесватха и младший сын верховного короля?

– Акка, пожалуйста, проснись.

– Что там? – прошептал Нау-Кайюти. – Какая-то дверь?

Лежа ничком, они смотрели с выступающего края пропасти в бездонный провал. Над ними нависала целая гора – утес за утесом, обрыв за обрывом спускались в бездну, а далеко вверху виднелась огромная изогнутая золотая поверхность. Она блестела в отраженном свете, необъятная, испещренная бесконечными строками письмен и барельефами – каждый шириной с парус боевой галеры, – изображающими битвы неведомых существ.

Сесватха и Нау-Кайюти смотрели на ужасающий Ковчег, впечатанный в недра земли. Они добрались до самых глубин Голготтерата.

Внизу они видели ворота, а еще ниже была сооружена каменная платформа с двумя гигантскими жаровнями, дым от которых коптил поверхность Ковчега. Во мраке просматривалась сеть лестниц и площадок. За стеной огня у ворот развалились и совокуплялись шранки. В пустоте звенели жалобные вопли.

– Акка…

– Что будем делать? – прошептал Сесватха.

Нельзя рисковать и обращаться к колдовству здесь, где малейший намек на магию привлечет Мангаэкку. Само присутствие в таком месте смертельно опасно.

С присущей ему решительностью Нау-Кайюти начал снимать свой бронзовый доспех. Ахкеймион смотрел на его профиль, поражаясь контрасту между темной кожей и светлой густеющей бородкой. Во взоре принца светилась целеустремленность, однако она была рождена отчаянием, а не страстью и уверенностью, делавшими Нау-Кайюти таким величественным в глазах людей.

Ахкеймион отвернулся, не в силах выносить сказанной лжи.

– Это безумие, – прошептал он.

– Но она там! – прошипел воин. – Ты сам говорил!

Оставшись в одной кожаной набедренной повязке, Нау-Кайюти встал и провел пальцами по ближним камням. Затем, ухватившись за выступ, повис над бездной. Сесватха с бьющимся сердцем смотрел, как он перебирается через зияющие провалы и как на его коже от возбуждения выступает блестящий пот.

Что-то нависло над ним. Какая-то тень…

– Акка, ты спишь…

Искра света, крошечная и яркая.

– Прошу тебя…

Поначалу Ахкеймиону показалось, что перед ним призрак, мерцающий туман, повисший в пустоте. Но, поморгав, он различил ее черты, вписанные во тьму, и лампу, освещавшую ее продолговатое лицо.

– Эсми, – прохрипел он.

Она опустилась на колени у его постели, склонилась к нему. Его мысли неслись бешеной круговертью. Который час? Почему его обереги не пробудили его? Ужас Голготтерата еще холодил вспотевшее тело. Эсменет плакала, он это видел. Он протянул руки, слабые со сна, но она не дала обнять себя.

Он вспомнил о Келлхусе.

– Эсми? – Затем уже тише: – Что случилось?

– Я… я просто хочу, чтобы ты знал…

Внезапно у него перехватило горло от боли. Он посмотрел на ее грудь, поднимавшуюся под легкой, как дым, тканью сорочки.

– Что?

Ее лицо сморщилось, но она взяла себя в руки.

– Что ты сильный.

Эсменет ушла, и все снова поглотила тьма.