Он не понял, почему она говорила таким тоном и с таким выражением лица, но намек на усмешку уловил безошибочно. Тварь презирала снисходительность.

Гордая тварь.

Она рассмеялась.

– Ты думаешь, байки Ахкеймиона могут тебя к чему-то подготовить? Сны Завета – лишь осколок того, что я испытал. Того, что я видел. Я был в тени Не-бога. Я смотрел в пустоту и закрывал ваш мир кончиком пальца… Нет, ты ничего обо мне не знаешь.

Расширенные зрачки. Набухшие соски. Слабый румянец на лице и груди. Пальцы, теребящие завитки волос в паху. Келлхус подумал о шранках и об их безумной, похотливой жажде крови. О Сарцелле – его член твердел от одного предвкушения жестокости тогда, ночью у галеотского костра…

Как похоже.

Он понял, что они были образцом для собственных творений. Они вживляли в подмененных свою кровожадность, делали похоть инструментом власти.

– Так что ты тогда? – спросил Келлхус. – Что такое инхорои?

– Мы, – проворковала она, – раса любовников.

Ожидаемый ответ. В его голове мелькали бесчисленные воспоминания, намеки. Ахкеймион всегда говорил об этой мерзости… Он стер напряжение с лица, изображая глубокую печаль.

– Поэтому вы и прокляты.

Дрожащие ноздри. Небольшое ускорение пульса.

– Мы рождены для проклятия, – сказала она с обманчивым спокойствием. – Сама наша природа есть наше преступление. Посмотри на это роскошное тело. На высокую грудь. На храм ее естества. Я проникаю в женщину, потому что таков мой долг. – Во время разговора она ласкала свой лобок, крепче стискивала левую грудь. – И что взамен? – прошептала она. – За это я должна кипеть в озере пламени? Из-за ограниченности тела?

Келлхус не постигал всей глубины нечеловеческого разума твари, но он видел, что она подсчитывает обиды. Все души, иногда без необходимости, в качестве аргумента и оружия обвиняют других в непонимании. Каждый в центр мира помещает себя.

– Самоотречение – это выход, – сказал Келлхус. – Границы вписаны в порядок вещей.

Она ответила ему взглядом, какого не могло быть у Эсменет, с отвращением отвергая его напыщенность.

«Оно понимает, что я пытаюсь сделать».

– Но ты, – с убийственной иронией отозвалась она, – ты-то способен переписать мою судьбу, пророк? – Тварь расхохоталась.

– Для твоего племени нет прощения.

Она приподняла бедра навстречу влажным и трепещущим пальцам.

– Но е-е-есть…

– Значит, ты разрушишь мир?

Она содрогнулась в экстазе. Опустила зад и скрестила ноги, зажав пальцы между бедер.

– Чтобы спасти мою душу? Пока есть люди, мы преступники, а я проклята. Скажи, дунианин, по чьему следу ты идешь? Что сделаешь ты для спасения своей души?

След, сказала она… Скюльвенд.

«Надо было убить его».

Она усмехнулась в ответ на его молчание.

– Ты уже знаешь, правда? Я помню тебя, помню сладкую боль, когда я висела на твоем бронзовом крюке. Совокупление – это просто порядок вещей. Голод. Насыщение. Люди украшают себя золотом. Люди наряжаются. Люди танцуют свои танцы и ничего не различают… Но в конце концов все сводится к любви. – Она внезапно встала и пошла к нему. Ее руки блуждали по узорам от сиденья, что отпечатались на ее коже. – Любовь есть путь… А те мелкие демоны, которых вы называете богами, требуют иного? Велика ли награда за наше страдание? Нет. – Она остановилась перед ним, великолепная в игре света и тени. – Я спасу мою душу.

Она протянула руку и провела сияющим пальцем по его губам. Эсменет, жаждущая совокупления. Несмотря на свое происхождение и воспитание, Келлхус ощутил пробуждение древнего инстинкта…

«Что это за игра?»

Он схватил ее за запястье.

– Она не любит тебя, – сказала она, вырывая руку. – Не любит по-настоящему.

Эти слова раздражали. Но почему? Что это за тьма?

Боль?

– Она поклоняется мне, – услышал свой ответ Келлхус, – и пока не поняла разницы между поклонением и любовью.

Сколько еще тайн видит эта тварь? Много ли ей известно?

– Великолепно, – сказала она. – То, чего ты достиг… Столько украдено!

Тварь говорила так, словно знать много – значит знать все.

«Она пытается соблазнить меня, подстрекнуть к откровенному разговору».