– Я вижу это, Акка… – Голос Ксинема превратился в хрип. – Вижу, куда я иду. Я вижу это сейчас.

– И что же ты видишь? – Он хотел подбодрить друга. Что еще сделаешь для смертельно больного?

– Ничего.

– Глупости. Я сейчас все тебе опишу. Многоглазые стены. Первый храм. Священные высоты. Я буду твоими глазами, Ксин. Ты увидишь Шайме моими глазами.

Глазами колдуна.

Рабы Пройаса поставили ширмы, чтобы устроить подобие отдельной комнаты для больного маршала Аттремпа. На створках ширм были вышиты играющие фазаны. Их раздвоенные хвосты вплетались в ветки деревьев, на которых они сидели. Помещение освещалось парой фонарей, по настоянию жреца-лекаря обернутых синей тканью. Возможно, Аккеагни цвета выбирал тщательнее, чем своих жертв… В результате получилось что-то неестественное, среднее между костром и лунным светом. Все в комнате – провисшие холщовые потолки, устланный камышом пол, покрывало на постели маршала – приобрело тошнотворный, болезненный оттенок.

Ахкеймион опустился на колени у ложа. Он заботливо промокнул лоб друга влажной тряпицей, а потом стер влагу, накопившуюся в глазницах больного. Он сделал это не столько для Ксинема, сколько потому, что она раздражающе блестела во мраке – словно жидкие глаза.

Его снова охватило желание убежать. Самые жуткие и кровожадные из нечестивых духов – те, что служат страшному богу болезни. По словам жреца-лекаря, Ксинемом овладел Пулма, один из самых ужасных демонов Аккеагни.

Легочная лихорадка.

Маршал метался и дрожал. Он изгибался на простынях, как лук, натянутый незримым лучником. Он издавал звуки, которые можно описать как… недостойные мужчины. Ахкеймион обхватил ладонями его заросшие бородой щеки и говорил ему что-то, чего потом не мог вспомнить. Затем Ксинем внезапно обмяк и зарылся в простыни.

Ахкеймион вытер пот с лица.

– Тихо, – шептал он между хриплыми вздохами друга. – Тс-с…

– Как же, – просипел маршал, – изменились правила…

– О чем ты?

– Игра… наша… бенджука.

Ахкеймион по-прежнему не понимал, о чем речь, но сообразил, что говорить ничего не надо. Переспрашивать больного было бы слишком жестоко.

– Помнишь, как все было? – спросил Ксинем. – Как ты ждал в темноте, пока я советовался с Великими?

– Да… помню.

– А теперь жду я.

Снова Ахкеймион не нашел, что сказать. Будто слова кончились, осталась одна беспомощность и искаженные образы. Даже мысли ощетинились.

– У тебя когда-нибудь получалось? – вдруг спросил маршал.

– Получалось что?

– Выиграть.

– В бенджуку? – Ахкеймион заморгал, натянуто улыбнулся. – Против тебя, Ксин, ни разу. Но когда-нибудь…

– Вряд ли.

– Но почему? – Он застыл, боясь услышать ответ.

– Потому что ты слишком стараешься выиграть, – сказал Ксинем. – А когда игра не складывается… – Он закашлялся, разрывая истерзанные легкие.

Ахкеймион нетерпеливо повторил:

– Когда игра не складывается… – Он уже не шутил.

«Эгоистичный дурак!»

– Я ничего не вижу, – задыхаясь, проговорил маршал. – Сейен сладчайший! Я ничего не…

Ксинем закричал и захлебнулся сгустками крови, широко разевая рот. Он метался по постели. Комнату наполнил тяжелый запах рвоты.

Он снова обмяк. Несколько мгновений Ахкеймион молча смотрел на него. Лишенный глаз, Ксинем видел столько… скрытого.

– Ксин!

Маршал беззвучно разевал рот. У Ахкеймиона в голове промелькнуло безумное воспоминание о рыбе на разделочном столе отца… Рты выпотрошенных рыб открывались и закрывались, как молочай качается на ветру.

– Оставь меня… – выдыхал Ксинем. – Уйди…

– Не время для гордыни, дурачок!

– Не-е-ет, – прошептал маршал Аттремпа. – Это… это только…

И тут все кончилось. Его лицо, мгновение назад бывшее мертвенно-бледным, внезапно пошло пятнами и так же быстро, как тряпка впитывает воду, окрасилось сизым. Прохладный воздух просачивался сквозь холщовые полотна, а тело лежало абсолютно неподвижно. Вши вылезли из волос на лоб, поползли по восковому лицу. Ахкеймион смахнул их с брезгливостью человека, отрицающего смерть, действующего ей наперекор.

Он стиснул руку друга, поцеловал его пальцы.

– Утром мы с Пройасом отнесем тебя к реке, – прошептал он. – Вымоем тебя…

Воющая тишина.

Ахкеймиону казалось, что сердце его останавливается в нерешительности, как мальчик, не уверенный, на самом ли деле отец с ним согласился. Губы его сжались, в груди медленно разверзлась пустота – сначала тянущая, а потом засасывающая, требующая воздуха.

С постыдной неохотой он смотрел в темноте на Крийатеса Ксинема – человека, который был ему вместо старшего брата. На мертвое лицо своего единственного друга.

Первая вошь добралась до него, Ахкеймион почувствовал это. Озарение коснулось его, как щекотка.

Он вздохнул, набрал в грудь смрадного воздуха. И его вопль полетел над равниной, чтобы затихнуть недалеко от Шайме.