Взгляд Воина-Пророка изменился так неуловимо, что человек, стоявший в двух-трех шагах от него, ничего бы не заметил. Но Ахкеймиону хватило этого, чтобы в ужасе отшатнуться. Лицо Келлхуса вмиг стало мертвым – абсолютно мертвым.

Затем ледяной, как сама зима, голос изрек:

– Я есть Истина.

– Истина? – Ахкеймион старался взять себя в руки, но поток ужаса лился через него, разворачиваясь, как выпущенные наружу внутренности. Он пытался перевести дыхание, увидеть что-то за пламенеющим небом, услышать что-то сквозь гул мира. – Ис…

Железная рука сомкнулась у него на горле. Голова Ахкеймиона запрокинулась, лицо повернулось к солнцу, как у поднятой вверх тряпичной куклы.

– Смотри, – сказал мертвый голос. Без напряжения. Без тени жестокости в голосе. Пустой.

Солнце вонзало лучи в глаза Ахкеймиона, ослепляя даже сквозь веки.

– Смотри. – Келлхус говорил ровно и лишь пальцем поглаживал гортань жертвы так, что в горле Ахкеймиона заклокотала желчь.

– Не… могу…

Внезапно его бросили на землю. Поднимаясь на четвереньки, Ахкеймион начал шептать заклинание. Он знал свои возможности. Он еще способен уничтожить его.

Но голос не слушался.

– Значит ли это, что солнце пусто?

Ахкеймион замер, поднял лицо от травы и сухой земли, зажмурился и поглядел на нависшую над ним фигуру.

– Ты считаешь, – гремел голос, почти невыносимый для слуха, – что Бог не может быть таким отстраненным?

Ахкеймион опустил голову в колючую траву. Все кружилось, падало…

– Или я лгу, когда, будучи сонмом душ, выбираю ту душу, что способна привлечь наибольшее количество сердец?

Слезы сами ответили за него: «Не бей меня… пожалуйста, папочка, не надо, не бей…»

– А если мои цели уходят за пределы твоих, то это предательство? Если они поглощают твои?

Ахкеймион поднял трясущиеся руки к ушам.

«Я буду хорошо себя вести! Честное слово!»

Он упал на бок, рыдая на жесткой земле. Дорога такая долгая. Так много боли. Голод… Инрау… Ксинем мертв…

Мертв.

«Из-за меня! Господи…»

Воин-Пророк сидел рядом, пока он плакал, и ласково держал его за руку. Воздетое к солнцу лицо с закрытыми глазами было бесстрастным.

– Завтра, – сказал Келлхус, – мы выступаем на Шайме.