Анисси. Первая жена его сердца. В темноте она была тенью, гибкой и прохладной рядом с его обожженным солнцем телом. Ее волосы вились по его груди, слагаясь в узоры, напоминающие странные письмена, которые он столько раз видел в Нансурии. Сквозь шкуры якша шум ночного дождя казался чьим-то бесконечным дыханием.

Она пошевелилась, переложила голову с его плеча на руку. Найюр удивился. Он думал, она спит. «Анисси… Как мне нравится этот покой между нами…»

Ее голос звучал сонно и молодо.

– Я его спросила…

Его… Найюра тревожило, когда жены говорили о чужеземце так, как он сам, словно они каким-то образом проникли в его череп и занялись воровством. Он. Сын Моэнгхуса. Дунианин. Даже сквозь дождь и стены из шкур Найюр ощущал неприятное присутствие этого человека, находящегося на другом конце темного стойбища, – ужас из-за горизонта.

– И что же он сказал?

– Он сказал, что мертвые люди, которых ты нашел, родом из Атритау.

Найюр уже и сам так решил. Атритау был единственным городом к северу от степи, если не считать Сакарпа – по крайней мере, единственным человеческим городом.

– Да, но кто они были?

– Он назвал их своими последователями.

Сердце Найюра сжалось от дурных предчувствий. Последователи… «Он такой же… Он овладевает людьми так же, как некогда овладевал ими его отец…»

– А какая разница, кто были эти люди, если они убиты? – спросила Анисси.

– Большая.

Когда речь идет о дунианине, значение имеет все.

С тех пор как Найюр нашел Анасуримбора Келлхуса, все движения его души подчинялись одной-единственной мысли: «Используй сына, чтобы найти отца!» Если этот человек идет следом за Моэнгхусом, он должен знать, где того искать.

Найюр как наяву видел своего отца, Скиоату, корчащегося и брыкающегося в ледяной грязи у ног Моэнгхуса. С раздавленным горлом. Вождь, убитый безоружным рабом. Годы превратили впечатление в наркотик – Найюр вспоминал это зрелище вновь и вновь, словно одержимый. Но почему-то этот образ никогда не бывал одинаковым. Менялись детали. Иногда, вместо того чтобы плюнуть в чернеющее лицо отца, Найюр обнимал его. Иногда же не Скиоата умирал у ног Моэнгхуса, а Моэнгхус у ног Найюра, сына Скиоаты.

Жизнь за жизнь. Отца за отца. Месть. Быть может, это вернет его душе утраченное равновесие?

«Используй сына, чтобы найти отца». Но может ли он пойти на такой риск? Что, если это случится снова?

На миг Найюр забыл, как дышать.

Он прожил всего шестнадцать зим к тому времени, как его родич Окийати привез в стойбище Анасуримбора Моэнгхуса. Окийати и его военный отряд отбили этого человека у стаи шранков, пересекавших Сускару. Одно это внушало интерес к чужеземцу: шранки нечасто брали кого-то в плен, и немногие выживали в таком плену. Окийати приволок чужеземца в якш Скиоаты и, хрипло расхохотавшись, сказал:

– Ему повезло, он попал в более добрые руки.

Скиоата потребовал Моэнгхуса себе в подношение и подарил его своей старшей жене, родной матери Найюра.

– Это тебе за сыновей, которых ты мне родила, – сказал Скиоата. И Найюр подумал: «За меня».

Пока шли все эти разговоры, Моэнгхус только молчал и смотрел. Голубые глаза ярко блестели на лице, покрытом синяками и ссадинами. Когда его взгляд на миг остановился на сыне Скиоаты, Найюр посмотрел на него свысока, с надменностью, достойной сына вождя. Этот человек был не более чем грудой тряпок, бледной кожи, грязи и запекшейся крови – еще один сломленный чужеземец, хуже, чем животное.

Но теперь Найюр знал: этот человек хотел, чтобы те, кто взял его в плен, подумали именно так. Для дунианина даже унижение было мощным оружием – быть может, самым мощным.