Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

Настоящая глава подверглась значительной цензуре: часть сцен изменены.

---

В её правой руке был зажат конверт. Письмо, в котором наверняка говорилось, что семья отрекается от меня.

Сидя в кресле с безупречно прямой осанкой, она держала его так, что считай, прямо говорила о своих намерениях.

И кто же здесь сумасшедший?

Моя сестра? Или я сам, спокойно сидящий рядом?

По крайней мере, я предпочёл решить, что таковым является именно человек передо мной.

Я не ответил и просто поднялся. Сидеть лицом к лицу с сумасшедшим не сулит ничего хорошего.

Левина посмотрела на меня. Её взгляд так и говорил, что ждёт от меня ответа.

Вместо этого я опустил глаза на осколки стекла, рассыпанные по полу.

Остатки бутылки, которую бросила Эстель. Она метнула её в стену, но осколки разлетелись по всей комнате.

Стекло хрустнуло под ногами. Я присел перед ним на корточки и голыми руками стал поднимать самые крупные куски. Холодное стекло обжигало кончики пальцев.

— Равин.

Раздался тот самый привычно низкий и спокойный голос Левины.

— Решение об изгнании из семьи уже принято. Но если у тебя есть пожелания, я готова выслушать…

Я не ответил. В ладони ощущалась острая грань стекла.

Оно было холодным, но отвращения не вызывало.

Осколок лёг в мою руку. Словно складывая пазл, я поднимал один за другим, собирая разбросанные фрагменты. Хотя вернуться в изначальную форму им, конечно, уже не суждено.

— Ты меня слушаешь?

— Слушаю.

Я коротко ответил и поднял следующий кусок.

Он оказался особенно острым. Кончик пальца чуть кольнуло.

Наверное, осталась крошечная царапина, но крови не было.

Я не владел никакой магией и даже в доме не держал веника. Так что приходилось подбирать осколки руками. Ведь спать среди стеклянных осколков – сомнительное удовольствие.

Думать о том, что ночью можно вдохнуть стеклянную пыль, казалось ужасным.

— С сегодняшнего дня ты официально отречён от семьи.

Сказала Левина. Так спокойно, словно сообщала о погоде.

— Возможно, это будет последнее письмо отца, которое ты получишь.

Нет, её тон прозвучал даже более буднично, чем если бы говорила о погоде.

Она слегка встряхнула конверт в руке. Послышался шелест бумаги.

Даже если бы сам «Равин» получил это письмо, вряд ли оно произвело бы на него впечатление. Ведь, наверное, это вообще первое письмо, которое он получает.

— С этого момента ты больше не имеешь права носить фамилию Эдельгард.
Официально ты больше не мой брат.

Я на миг остановился. В ладони уже накопилась приличная горсть стеклянных осколков.

Я молча посмотрел на них. А потом снова протянул руку к оставшимся.

— Это ведь не вся моя жизнь.

— Что?

Её голос впервые дрогнул.

Я пожал плечами, словно речь шла о пустяке. И, по сути, так и было.

— Эта дурацкая фамилия – не вся моя жизнь.

Будь то изгнание из семьи или расторжение помолвки – всё это не имело значения, если у меня останется возможность вернуться домой. От того, умру я или нет, мир, похоже, никак заметно не менялся.

Вся разница лишь в том, что после того, как я умер, сводная сестра, ненавидевшая и терзавшая меня всю жизнь, стала чуть-чуть добрее.

И этого было слишком мало, чтобы захотеть умереть снова.

Я сгребал ладонями мелкую стеклянную крошку, смешанную с пылью.
Ощущение шершавости было неприятным.

Пол был холодный, пыль – сухая, рыхлая.

Когда я в последний раз убирал эту комнату? Не помню. Здесь время текло странно.

Думаю, если бы кто другой пару раз умер, а потом снова вернулся к жизни, тоже стал бы таким.

— Дворянский титул, имя семьи… Всем, чем ты до сих пор довольствовался, – исчезнет. Ты окажешься на улице, как последний оборванец. И всё равно смеешь утверждать, что это не имеет значение?

Голос Левины стал резче. В нём слышалось искреннее недоумение.

И это было естественно, ведь у неё было всё. Имя семьи, уважение людей, талант, которым можно гордиться.

Так что, для «Равина» это действительно было бы всем.

— Всё, чем я довольствовался, говоришь…

Её слова гулко отдавались в ушах, словно эхо.

То, чем довольствовался… Лично я не помню ничего, что принесло бы мне радость. Даже роясь в памяти «Равина», я находил только то, что его вечно прижимали, шпыняли и унижали.

— Ничего хорошего я не помню. Может, если бы я родился простолюдином, то жил бы куда счастливее.

— Ты…

— Знаю, что говорю чепуху. Но ведь я слишком многое потерял. Хотя, это же всё моя вина, верно?

Я слышал её дыхание – короткий вдох, выдох, ещё вдох…

Будто она хотела что-то сказать, но передумала.

Комнату вновь заполнила тишина. Тяжёлая, вязкая тишина.

— Твердила тут про дурной тон, а сама ушла, даже не убрав за собой.

Не желая продолжать утомительный разговор, я поворчал на Эстель.

Левина долго молчала. Просто наблюдала, как я молча ползаю по полу, собирая осколки.

Её взгляд будто вонзался мне в спину, как гвоздь. Он жёг.

В комнате слышались только тихий скрежет моих колен по полу да звонкое соприкосновение стеклянных осколков.

В тишине…

— Рука.

Вновь прозвучал голос Левины – он снова был бесстрастным. Даже холоднее, чем прежде.

— Кровь идёт.

Лишь тогда я опустил взгляд на свою руку. Такое трудно было даже назвать кровотечением.

На кончиках пальцев и в ладони местами выступили крошечные капли. Так мало, что если не присматриваться – и не заметишь. Будто алые точки. 

Боли почти не было. Лишь лёгкая липкость ощущалась явственно. 

— Тогда может уберёшь сама. Считай это последней милостью для изгнанника.

Даже если порежусь сильнее – не беда. Завтра схожу к Эстель, она что-нибудь да сделает. Вряд ли святая выставит вон, если к ней придёт человек с кровью на руках.

Каким бы человеком ни была, она всё-таки святая.

Я произнёс это равнодушно. И снова потянулся к полу. 

Осколков оставалось ещё много. 

И тут Левина поднялась со стула. 

— Прекрати.

Она встала прямо передо мной. Её тень накрыла меня. 

Я поднял голову и посмотрел на неё. Лица из-за света за её спиной почти не было видно.

— Почему?

— Потому что грязно.

Она ответила коротко. В её голосе звучало нечто помимо презрения. Что именно – я не понял.

Я поднялся и высыпал стеклянные осколки из ладоней в ближайшую урну.

— Это всё, что ты хотела сказать?

Я дал понять, что неплохо бы ей уже уйти. Но Левина всё же ответила:

— Из-за расторгнутой помолвки тебе всё равно скоро придётся заглянуть в поместье.

— Куда именно?

— В главный дом.

Сказала она так, словно это было само собой разумеющимся.

— Отлично. Ты же терпеть не могла, что я держался возле Серафины – вечно твердила, что её жалко.

Сказал я с насмешкой. Её брови чуть дрогнули.

— …Я приказала перенести все твои вещи из комнаты. В небольшой задний флигель[1].

— Как любезно.

— Это меньшее, что я могу сделать. Если чего-то не хватает – скажи дворецкому.

Она говорила дальше, будто зачитывала список дел, которые нужно выполнить.

Так Левина поступала всегда. Отбрасывая какие-либо эмоции, сообщала факты.

Наверное, даже тогда, когда после смерти мамы она с облегчением сказала, что в главном доме больше не будет обитать шлюха, – это тоже было лишь «фактом».

Протянутый мне конверт я так и не взял. И она больше не настаивала. В итоге он оказался на столе.

— И ещё…

Левина замолчала. Её взгляд блуждал по комнате, словно она не знала, куда его направить.

Осколки разбитого стекла. Пятна крови на полу. Тяжёлый воздух, пропитанный смесью запаха яблока и табака.

Затем она снова посмотрела на меня.

— И ещё…

Вновь начала она, но слова так и не последовали. Губы лишь беззвучно шевельнулись.

— А. Да. Вскоре отец отойдёт от дел, и я стану главой рода. Ты ведь вырос в доме Эдельгард, так что после выпуска… в главном доме тебе места не будет, но я позволю тебе жить в флигеле.

Голос её дрожал едва заметно. На лице впервые промелькнула тень неуверенности. Пальцами она коснулась шеи, будто ища опоры.

— С отоплением там плохо. Дом давно пустует. Если нужно что-то ещё…

— Не нужно.

Левина замолкла.

— Время, проведённое нами вместе, было отнюдь не таким уж приятным, согласна?

Я кивком указал на дверь.

Левина ничего не ответила. Лишь смотрела на меня – как всегда молча, с выражением недовольства.

После недолгой паузы она развернулась. И направилась к двери.

Скрип, и затем глухой хлопок. Звук закрывшейся двери прозвучал особенно громко. Комната снова погрузилась в тишину.

Я долго сидел неподвижно, попеременно глядя то на конверт, оставленный Левиной, то на недособранные стеклянные осколки.

По привычке я потянулся за сигаретой, но, заметив, что пачка пуста, снова убрал её. Затем посмотрел на ладонь, из-за которой Левина так суетливо твердилa, будто у меня кровь идёт.

Немного поцарапано, но ни единой капли так и не выступило.

****

На следующий день я отправился к небольшой церкви у задних ворот академии.

Утренние лучи пробивались сквозь витражи и раскладывались на полу разноцветными узорами. В воздухе витал тяжёлый запах пыли.

Эстель уже ждала меня. Она растянулась на самой длинной скамье, словно на собственной постели. Её ряса была ещё более помята, чем вчера.

— Ужинал?

Спросила она с улыбкой.

И следа не осталось от вчерашней раздражительности. Она казалась другим человеком.

— Нет.

— Так и знала.

Она поднялась и подошла ко мне. Достала яблоко и протёрла его рукавом своей рясы.

— Держи.

Я машинально принял фрукт.

— С этого дня будем ужинать вместе.

Вместо ответа я откусил кусок яблока и кивнул. Почему-то казалось, что меня пытаются втянуть во что-то.

---

Примечание:

1. Флигель — небольшое отдельно стоящее или пристроенное здание на территории поместья, как правило, служившее жильём для прислуги, гостей или младших членов семьи.