Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

---

Прошла неделя.

Время текло. Иногда медленно, иногда быстро.

Но, оглядываясь назад, казалось, что оно всегда двигалось в одном и том же ритме. Словно игла по канавке старой заезженной пластинки.

Каждый день после занятий я направлялся к церкви. Неизменно, под вечер.

Эстель всегда была там. То ли молилась, то ли дремала. А может, просто убивала время – сложно было сказать, чем она занималась.

Мы ужинали вместе, сидя рядом на длинной скамье посреди церкви.

Эстель приносила откуда-то мягкий хлеб, душистые фрукты и бутылку дорогого на вид вина. Не знаю, для причастия[1] ли оно предназначалось, но хлеб был на редкость безвкусным.

Она всегда о чём-то болтала. О том, как какой-то дворянин разрыдался, исповедуясь ей. Или о том, что монастырская кошка принесла сразу пятерых котят.

Истории, в большинстве своём обыденные, пустяковые, такие, что вскоре забываются.

Я же слушал их вполуха. Просто пил вино и воспринимал её голос как фоновую музыку.

— Уже уходишь?

Спросила Эстель, макая последний кусочек хлеба в вино и отправляя его в рот.

— Спать надо.

— Точно, спать нужно. Если не ложиться вовремя, расти перестанешь. Хотя ты, похоже, уже вырос сколько мог.

Она игриво улыбнулась.

— Кстати, тебя до сих пор не выгнали из комнаты? Ведь это место только для умников и всяких благородных господ.

— Пока нет. А если выгонят – что ж, придётся ночевать под открытым небом или где-нибудь ещё.

Как-нибудь выкручусь. Всё лучше, чем умереть.

— Хм. Если выгонят, живи здесь. Одну кровать притащить – не проблема.

— …

Я уже хотел, как в прошлый раз, спросить, почему она так хорошо ко мне относится, но прикусил язык. Вдруг, если я узнаю о её истинных намерениях, она передумает со мной возиться.

— Спасибо.

Я коротко ответил. И от этих слов лицо Эстель залилось румянцем, даже при слабом свете свечей красный оттенок был заметен.

Она мягко улыбнулась и негромко сказала:

— А… ну, это пустяки. Если бы я была твоей сестрой, то само собой… нет, забудь. До завтра.

Она неловко оборвала фразу и отвернулась к алтарю. Я поднялся и направился к выходу из церкви.

На спине чувствовался её взгляд. Не тёплый и не холодный – просто обычный взгляд.

Разделив привычный ужин с Эстель, я пошёл обратно в свою комнату.

И там меня ждала Серафина. Прямо перед дверью.

Тусклый свет в коридоре мягко очерчивал её силуэт.

Мне вдруг показалось, что она стоит там уже давно.

— …Что ты здесь делаешь?

— Хотела поговорить. Тебя не было в комнате, вот я и ждала.

Её тихий голос слабо раздался в пустом коридоре.

Я заметил, что дверь в мою комнату приоткрыта. Изнутри пробивался свет.

Зайди ко мне вор – красть, конечно, всё равно нечего, – было бы неприятно. Но и в том, что невеста, пришедшая лишь ради разговора о разрыве помолвки, позволяет себе открыть дверь без спроса, приятного не больше.

— Если речь о помолвке, тебе ведь незачем приходить самой. Разве всё уже не решено?

Облокотившись на дверь, я произёс эти слова. Подходить к ней ближе не хотелось. Между нами всегда стояла невидимая стена. И сейчас её роль играла настоящая дверь.

— Обычно в таких ситуациях собираются обе семьи и обсуждают условия расторжения помолвки. Похоже, иначе нельзя. Всё же договор между семьями нельзя закончить одной единственной фразой «мы расстаёмся»…

Она отвела взгляд. Её глаза уткнулись в стёртый узор на полу коридора.

— Впервые слышу.

— Наверное, потому что мы единственные, кто обручились с детства и потом расторгли помолвку…

На её губах появилась слабая, горькая улыбка.

— Карета готова. Завтра, после обеда, я за тобой заеду.

— Хорошо.

Я кивнул и потянулся закрыть дверь. Схватился за ручку и потянул её внутрь.

Больше говорить незачем. Ведь наши разговоры всегда топтались на месте.

Но в тот момент, когда дверь почти захлопнулась…

*Хруст*

Серафина рефлекторно сунула руку в проём. Тупой удар отозвался гулким звуком.

Её тонкие пальцы оказались зажатыми между дверью и косяком. Белые пальцы тут же налились красным и согнулись под странным углом.

Я замер. В явственно ощущал через свои пальцы, как дверь сдавил что-то мягкое и хрупкое.

Лицо Серафины болезненно перекосилось. Но не дав стону сорваться, она лишь прикусила губы.

— Ты в порядке?

Слова сами сорвались с моих губ.

Она не ответила. Лишь поспешно отдёрнула руку и спрятала её за спину, будто провинившийся ребёнок.

— В, в порядке.

Её тихий голос дрожал. Слишком уж очевидно, что это ложь.

— …Ладно.

Равнодушно ответив, я захлопнул дверь. Почему она сунула руку в проём – я не спросил. Да и если бы спросил, внятного ответа всё равно не услышал бы.

*Щёлк*

Дверь закрылась, задвижка встала на место. Я остался стоять, прислонившись к ней. Сердце билось медленно.

За дверью не доносилось ни звука. Ушла ли она или продолжала стоять там – я не знал. Да и не имело значения.

Дойдя до кровати, я бросился на неё. Матрас заскрипел, принимая весь мой вес. Растущая усталость давила больше на мой разум, чем тело.

Сколько прошло времени? Полчаса, час? Когда глаза привыкли к темноте комнаты, ощущение времени совсем притупилось.

И вдруг я подумал: нужно бы предупредить Эстель, что завтра вечером я не смогу встретиться с ней. Обещание – есть обещание.

Я поднялся и пошёл к двери. Не раздумывая, взялся за ручку и повернул её.

*Тудух*

Как только дверь распахнулась, послышался звук падения. Это была Серафина.

Должно быть всё это время она стояла, прислонившись к двери. Теперь же она сидела на полу, подняв на меня удивлённые глаза. Через растрёпанные пряди ясно читалось её растерянное, смущённое выражение.

— Ты всё это время стояла здесь?

Она поспешно попыталась подняться, но ноги подкосились, и, сделав пару неуверенных движений, она снова упала на пол. При этом из-за спины проглядывалась её рука.

Я увидел её пальцы.

Внимание привлекли не только те, что зажало дверью. У всех десяти пальцев кожа вокруг ногтей покраснела и воспалилась, а ногти были неровными.

Приглядевшись, я заметил и слабые следы зубов. С давних пор у неё была привычка грызть ногти, когда тревожилась.

Также и с привычкой прикусывать нижнюю губу. Губы местами потрескались, на них запеклись корочки крови.

— Нет. Просто… почему-то мне казалось… что дверь нельзя закрывать…

Сбивчиво пробормотала она, пока её взгляд, не находя за что зацепиться, метался по всюду. Зрачки дрожали и скользили по полу, по пятнам на стене – лишь бы не встретиться с моим.

— А… нет, не важно. Куда ты идёшь?

Она поспешно перевела разговор.

— В церковь.

Она, пошатываясь, двинулась следом. Мы прошли по коридору, спустились к лестнице на первый этаж.

— Посреди ночи… в церковь? Ты же… не собираешься сбежать?…

В её голосе сквозила лёгкая обида. Будто она вновь считала, что я ей вру.

— Равин… пожалуйста. Хотя бы ненадолго… остановись.

Я остановился и обернулся. Мы стояли друг против друга в вестибюле на первом этаже общежития. В тишине ночи слышалось лишь наше дыхание.

— Ну вот, я остановился. Что ты хочешь сказать?

—Это…

— Хочешь продолжить предыдущий разговор про запретное книгохранилище? Или хочешь сказать, что тебе отвратительны мои письма и подарки, которые я тебе присылаю? Или хочешь опять послушать мои оправдания, что я не шлялся с шайкой хулиганов?

— Я… как я могу…

Обычно Серафина наверняка к этому моменту договорила бы: «как я могу тебе верить?». Но эти слова так не прозвучали – лишь её губы слегка дрогнули. В её глазах мелькнула нерешительность.

Между нами снова воцарилась тишина. Слова, которыми мы обменивались прежде, висели в воздухе, давя на нас своей тенью.

Казалось, она не хотела отпускать меня. Но и сама понимала – что бы она ни сказала, ничто меня не остановит.

И часть меня, в свою очередь, тоже не хотела сдаваться и снова пустить всё на самотёк. Я не хотел, чтобы всё то, что было между нами окончательно оказалось выброшенным, словно мусор.

— Если ты так не хочешь отпускать меня… может, тогда не будем разрывать помолвку?

Мой голос дрогнул сам собой.

— Когда-нибудь мы поженимся… И просто будем жить вдвоём, где-нибудь в уединённом месте. Знаешь, мне кажется, даже этого вполне хватит. Вдали ото всех…

Были ли эти слова искренними? Или я просто испытывал её?

Я сам не знал. Просто в тот миг мне казалось, что я обязан сказать это. Что, может быть, это – последний шанс.

Серафина промолчала. Её губы дрогнули, но звука так и не последовало.

В её голове, наверное, пронеслись лица семьи, отца и Левины. Все они были петлёй, сжимающей её горло.

Мы стояли так долго. В пустом вестибюле, под тусклым светом. Смотрели друг на друга и не могли произнести ни слова.

Эта тишина и стала ответом.

Я повернулся, собираясь уйти. Серафина чуть приоткрыла рот и протянула руку… но так и не коснулась меня. Её пальцы бессильно опустились в пустоту.

И я оставил её там, а сам направился к церкви.

Ночной воздух был холодным. Но ледяное дыхание, проникавшее в самую глубину лёгких, наоборот проясняло мысли.

Когда я открыл дверь церкви, меня встретил привычный аромат вина и запах свечного воска.

Эстель сидела перед алтарём. Заметив меня, она широко улыбнулась, будто знала, что я вернусь.

— Вернулся? Что-то забыл?

— Завтра, похоже, мы не сможем поужинать вместе.

Я сказал коротко.

— Дела появились.

— Хмм.

Эстель уставилась на меня. Её алые глаза, казалось, даже во тьме могли видеть меня насквозь.

— Правда? Ладно. Значит, увидимся послезавтра

Сказала она так, словно ничего особенного в этом не было. Но потом встала и подошла ко мне.

— Знаешь…

Она остановилась прямо передо мной и внимательно всмотрелась в моё лицо – брови, глаза, нос, губы – медленно и тщательно, словно что-то проверяя.

— Ты странно выглядишь.

И тут же, без предупреждения, она крепко обняла меня.

Мягкое, тёплое прикосновение, а также лёгкий фруктовый аромат окутали меня. Я даже не успел удивиться.

Она ничего не спросила. Просто нежно и медленно похлопывала меня по спине. Будто убаюкивала ребёнка.

— Что бы ни случилось, всё будет хорошо.

Её шёпот и тёплое дыхание коснулось моего уха. Запах вина в этот миг показался особенно пронзительным.

— А если пойдёт всё наперекосяк? Ну и что. Я буду рядом и утешу тебя.

Я не ответил. Просто закрыл глаза и уткнулся лицом в её плечо.

---

Примечание:

1. Причастие (церковное) — священный обряд в церкви, во время которого верующие вкушают особую пищу и напиток, символизирующие их единение с божественным началом и сообществом верующих.