[Внимание! Заранее предупреждаю, что здесь много графически описанных сцен насилия и множества других зверств. Для тех, кто хочет меньше крови и ненавидит флешбэки, основная история начинается с Главы 1.]

...

Влажный звук разрубаемого мяса, хлюпающий под лезвием, словно перезрелый плод, лопающийся от малейшего давления. Кровь. Она не просто текла — она хлестала пульсирующими ручейками, густая и тёплая, заливая всё вокруг: его руки, чёрную футболку парня, бетонный пол, впитываясь в трещины, как ядовитая роса. Брызги. Они разлетались в стороны, оседая на стенах, на потолке, на его лице — крошечные алые звёздочки, застывая на мгновение, прежде чем слиться в единую грязную массу.

Шестнадцатилетний парень сидел верхом на ней. Нет, не на ней — на том, что когда-то было ею. Теперь это было просто безжизненное тело, изувеченное. Его чёрные волосы, обычно мягко ниспадавшие чуть ниже носа, теперь были слипшимися от крови, тяжёлыми и липкими, будто измазанными вареньем. Лоб, щёки, уголки губ — всё было залито тёмной, почти чёрной в тусклых сумерках, жидкостью. Она капала с его подбородка на грудь девушки — вернее, на изуродованную плоть и сочащиеся из неё жидкости.

В его руке был зажат кухонный нож с чёрной рукоятью. Клинок поблёскивал, не от чистоты — от влаги, от крови, от сала, от прилипших к металлу кусочков кожи. Он вонзал его снова и снова, методично, почти механически, словно разделывая тушу. Грудь. Шея. Лицо.

Лицо…

От него почти ничего не осталось. Лезвие срезало кожу, как тонкую плёнку, обнажая мясо, сухожилия, клочья мышц. Нос был рассечён надвое, губы превратились в кровавые лохмотья, зубы торчали из разорванной плоти, как осколки белого мрамора. Глаз… один глаз всё ещё оставался в глазнице, выпученный, застекленевший, но второй — второй был размозжен, размазан по щеке, превращён в желеобразную массу.

И тут — муха.

Она села на клочок мяса рядом с тем, что когда-то было глазом. Чёрная, блестящая, наглая. Её ножки утонули в кровавой каше, словно в сладком сиропе.

Парень на мгновение замер, наблюдая. Затем резко ткнул ножом в глазное яблоко.

Хлюп.

Муха взмыла в воздух, испуганная, но далеко не улетела — запах был слишком заманчивым.

— З-зачем ты это делаешь?

Раздался голос. Мужской, но пустой, бесчувственный, словно доносящийся из глубин его собственного сознания.

Парень усмехнулся точно таким же голосом.

— Я? Хе-хе, это ты. Это Ты, Мин Ю.

Его пальцы, липкие от засохшей крови, сильнее сжали рукоять ножа, и клинок снова погрузился в плоть — на этот раз в бедро, прямо в мягкие ткани внутренней поверхности. Кожа рассеклась с едва слышным пщк, обнажив слои подкожного жира — бледно-жёлтого, пронизанного тонкими красными нитями капилляров. Тёмная кровь, густая, почти чёрная, тотчас хлынула из разреза, смешиваясь с уже застывшими лужами на полу.

— Но это же… а как же любовь? — продолжил голос, словно пытаясь убедить себя. — Я не думал, что всё так закончится…

— Нет, ты знал, что всё закончится именно так.

Клинок резко дёрнулся вверх, разрывая плоть дальше. Теперь рана зияла, как рот, сочась алой пеной.

— Кто, по-твоему, убил собственную семью до неё, а?

Он вытащил нож и тут же вонзил его снова — ниже, ближе к колену. Сухожилия хрустнули, будто перерезанная резинка.

— Кто говорил, что готов на всё ради победы, а?

— Победа… — голос в его голове задрожал, стал тише, словно уходя вглубь сознания. — Мечта с десяти лет… мечта с детства…

Мин Ю замер на мгновение.

Нож так и остался торчать в бедре, его рукоять слегка покачивалась от последних судорожных сокращений мышц. Он поднял взгляд к горизонту, где солнце, словно расплавленный металл, медленно погружалось в море бетонных руин.

…

Поздняя ночь.

Квартира, залитая холодным светом единственной лампы, казалась безжизненной. Белые обои, гладкие поверхности, отсутствие лишних деталей — всё здесь дышало минимализмом, почти стерильной пустотой. Ничто не выдавало присутствия человека, кроме одинокой фигуры за столом.

Десятилетний Мин Ю, с чёрными волосами, спадающими чуть ниже лба, сидел не двигаясь, его пальцы медленно водили по краю стакана, в котором плескалась вода. Лёд уже растаял, оставив на стекле лишь мутные капли. Он не пил — просто смотрел, как в жидкости преломляется свет.

Тишину нарушил скрип двери. На кухню вошёл мужчина — высокий, крепкий, с телом, не поддающимся годам. Ему было за семьдесят, но плечи были широки, а руки покрыты жилистыми мышцами, словно высеченными из камня. На шее, словно отметина от удара судьбы, тянулся длинный шрам, бледный и неровный. Через плечо была перекинута старая снайперская винтовка, её деревянная ложа потёрта, металл потускнел от времени. На голове — потрёпанная кепка цвета хаки.

Он не сказал ни слова. Просто швырнул винтовку на диван, сбросил пустой бежевый рюкзак, затем снял рубашку — красную в клетку, протёртую на локтях. Под ней оказалась серая майка, плотно облегающая торс, покрытый мелкими шрамами. Мужчина тяжело опустился на стул подальше от Мин Ю, вздохнул и провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.

— Не спросишь, как прошла охота? — его голос был низким, слегка хрипловатым, но в нём чувствовалась привычка командовать.

Мин Ю даже глаз не поднял. Его пальцы продолжали водить по краю стакана.

— Судя по всему, неудачно, раз ты ничего не принёс.

Старик фыркнул, но не засмеялся. Вместо этого он потянулся к столу, взял сложенную газету и с привычной лёгкостью развернул её.

— Вечно ты такой прямой, сынок. — Он покачал головой, и в его голосе вдруг появилась напряжённая живость, словно он изображал эмоции, которых не чувствовал. — Я же всегда говорил, учись подыгрывать. Это не так сложно.

Мин Ю медленно поднял взгляд. Его лицо оставалось гладким, как маска. Но после секундной паузы он растянул на лице улыбку — неестественную, механическую, словно кто-то дёрнул за невидимые ниточки в уголках губ.

Старик не прокомментировал этот жуткий жест. Вместо этого он развернул газету, и его глаза пробежали по заголовкам.

Пропавшие дети в лесу. Один найден с огнестрельным ранением в плечо.

Что-то дёрнулось у него на лице. Мгновение — и газета смялась в его руке, бумага захрустела, заголовки превратились в бессмысленные складки.

Как раз в этот момент в дверном проёме кухни застыла женщина — высокая, с длинными чёрными волосами, падающими на плечи, словно тяжёлая шёлковая завеса. Её лицо, некогда мягкое и тёплое, теперь было изборождено морщинами усталости. Глаза, глубокие и тёмные, словно две бездонные пропасти, выдавали отчаяние, которое она больше не могла скрывать. Она стояла, слегка пошатываясь, будто каждое движение требовало невероятных усилий.

— Дорогой… — её голос дрожал, как тонкая ниточка, готовая порваться в любой момент. — Мы не сможем расплатиться с этими долгами.

Мужчина посмотрел на неё. Холодный, оценивающий взгляд, без тени сожаления.

— Это уже не «мы», а ты. Считай, что я уже подал на развод. Завтра меня здесь не будет. Разбирайся со своими долгами сама.

Женщина застыла, её губы слегка затрепетали. Она медленно повернула голову в сторону Мин Ю, словно ища поддержки, но его лицо оставалось каменным. Он даже не взглянул на неё, продолжая смотреть в стакан, где вода теперь казалась мутной и безжизненной.

— Но как же Мин Ю? — её голос сорвался на крик, хриплый и надломленный. — Ты не можешь просто так бросить его!

Отец усмехнулся, но в его смехе не было ни капли веселья.

— Он уже не в том возрасте, чтобы требовать такой заботы. — он поднялся со стула, и дерево скрипнуло под его весом. — Так что оставляю вас вдвоём.

Он медленно поднял тяжёлую винтовку, почувствовав холодный металл под пальцами, затем нагнулся за потрёпанным рюкзаком, ремень которого впивался в ладонь. Выпрямившись, он резко развернулся и вышел с кухни.

Спустя мгновение из дальней комнаты донёсся скрип открывающегося шкафа — старые петли жалобно застонали под его рукой. Затем раздался глухой стук брошенного на пол рюкзака, от которого содрогнулись даже пыльные занавески в прихожей.

— Но как же… — голос матери Мин Ю превратился в шёпот, а затем и вовсе оборвался.

Слёзы, долго сдерживаемые, наконец потекли по её щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Она не вытирала их — просто стояла, сгорбившись, словно невидимая тяжесть давила на её плечи.

Мин Ю медленно встал. Его движения были плавными, почти механическими. Он подошёл к матери, задержался на секунду взглядом на её дрожащих плечах, затем похлопал её по спине — раз, другой. Жест был формальным, лишённым тепла, словно совершённым по какой-то забытой инструкции.