— Срок — три года. Если за это время новостей не будет, наша сделка аннулируется.

Они прекрасно знали слабые места друг друга. И слова, сказанные Милой чуть раньше, в полной мере относились и к самому Филиппу.

Мила замолчала и с обиженным видом уставилась в другой конец зала. Она достала сигарету и сменила тему — это и была та самая причина, по которой она терпела его вопиющую грубость.

— Подготовка к вечеринке почти закончена.

Через десять дней на Маврикии должен был состояться прием. Мила принялась пересказывать подробности переговоров с администрацией курорта, а затем заявила, что зафрахтованная огромная яхта уже устарела, ей она не нравится, и её нужно заменить. Она стала показывать ему фотографии в телефоне, спрашивая, какая лучше.

— Обсуждай это с матерью.

Филипп, будучи хозяином торжества, вёл себя как посторонний гость.

— А, ты ведь знаешь Дениса Нойманна?

Филипп кивнул, не сводя глаз с женщины, выходившей из спа-зоны в белом махровом халате. Нойманн был фотографом, вхожим в круг друзей матери Милы. Он уже несколько раз снимал коллекции для бренда Альбрехтов.

— Он приедет. Но не как гость, а как фотограф.

Как только во взгляде Филиппа, ненавидевшего позировать, мелькнула ярость, Мила поспешно добавила:

— Тебе нужно потерпеть всего один день. Хотя, конечно, когда-нибудь наступит день, когда придется потерпеть снова.

— Один раз? Не думаю, что ты планируешь на этом остановиться.

— Сам понимаешь, я не могу отказаться от публикаций в соцсетях. Это мой хлеб.

Мила представлялась моделью, но на деле была скорее инфлюенсером. Пользуясь влиянием матери, она пыталась пробиться в мир высокой моды, но из-за отсутствия таланта её вытеснили в коммерческий сегмент, где она тоже не снискала успеха — к ней даже эпитет «бывшая звезда» был неприменим.

Однако несколько лет назад она вовремя переметнулась в стан инфлюенсеров и, на удивление, преуспела.

— Да и ты, между прочим, живешь за счёт моего аккаунта.

Владелец корпорации, чей годовой оборот в прошлом году составил 1,4 миллиарда евро, посмотрел на инфлюенсера, чей доход не дотягивал и до одного процента от его собственного, как на сумасшедшую.

— А если точнее — твой винный бизнес.

Стратегия винного бренда строилась на мистификации и элитарности: это вино нельзя было найти в обычных магазинах. Рекламная кампания должна была соответствовать имиджу. Всё началось с публикаций в журналах о высокой моде, принадлежащих отцу Милы, а два года назад бренд стали регулярно выставлять в ленте Милы с её двумя миллионами подписчиков. Результат оказался впечатляющим.

Даже когда бренд стал знаменитым, объёмы производства и поставок остались прежними. Чем труднее что-то достать, тем сильнее разгораются азарт и жажда обладания. Когда спрос растёт при неизменном предложении, цена взлетает вверх. Потребитель привык считать: дорого — значит, качественно.

Вскоре реклама стала и вовсе не нужна. Люди, желающие пустить пыль в глаза, сами за свои же деньги покупали его элитное вино и хвастались им в соцсетях.

Семья Милы действительно помогла винному бизнесу вырасти. Но утверждение, что он «живет за их счёт», было полным бредом. Этот бизнес и без того десятилетиями приносил стабильный доход.

К тому же для Филиппа виноделие было лишь хобби. Даже если бы оно прогорело завтра, он бы только слегка расстроился, не понеся серьёзных убытков, но семья Милы вела себя так, будто они спасли его от разорения.

Кровопийцы.

Для простого увлечения цена, которую ему приходилось платить за его масштабирование, казалась чрезмерной.

— В общем, я жду твоего содействия. В нашем контракте это чётко прописано.

— Только не забывай, что в контракте также прописано твоё обязательство сменить имидж на тот, что подобает высшему обществу, — предупредил Филипп вполголоса, следя за приближающейся женщиной. — Она неплохо понимает по-немецки, так что следи за языком. Надеюсь, мне больше не придётся тебя видеть.

— Сказали, комната готова.

Его очаровательная собачонка, едва встав перед хозяином, замялась и пробормотала слова, которые фактически означали желание поскорее получить своё наказание. Она была до того бесстрашна, что даже не представляла, что её ждет.

Она сама, без его приказа, по пути сюда спросила у бармена, готова ли комната. У неё вряд ли хватило бы смелости спрашивать о подобном в открытую, если бы не отчаянное желание поскорее отделаться от Милы.

Филипп уже начал подниматься с софы, когда Мила вдруг бросила:

— В процедурную?

Лицо Суа мгновенно омрачилось.

— Угадала? Филипп просто обожает играть в доктора. Ему по душе всё, что связано с принуждением.

— Откуда… Откуда вы это знаете? Вы с ним спали?

— Я же говорил тебе, что ты единственная, — отрезал Филипп.

Он уже собирался увести Суа, но Мила снова не удержала язык за зубами.

— Мы не спали, но кто знает — может, когда-нибудь придётся?

Суа, послушно следовавшая за ним, внезапно пошатнулась и дрожащим голосом спросила Милу:

— Что… что вы сейчас сказали?

Мила, делая вид, будто пытается замять неловкость, неопределенно махнула бокалом в воздухе и выдала очередную колкость, адресованную уже Филиппу.

— Не забывай. Правила диктую я.

— Заткнись, пока я не вбил этот бокал тебе в глотку.

Как только Мила наконец замолчала, прорвало Суа.

— Кто эта женщина? Вы с ней близки? Если вы не спали, почему она знает о ваших вкусах? И что значит — «придётся переспать»?

Весь путь до игровой Суа требовала ответов. Это была та самая одержимость, которую он ненавидел всей душой.

— Ох!

Как только они вошли в кабинет, он одной рукой обхватил её челюсть. Мир и покой воцарились лишь тогда, когда в её рот, беспомощно открывшийся даже от этого лёгкого усилия, он вогнал висевший на стене кляп.

— Умпф…

Суа рефлекторно выплюнула резиновый шар, вогнанный слишком глубоко, и тут же вздрогнула. От мужчины, стоявшего спиной к яркому свету операционных ламп и смотревшего на неё сверху вниз, исходила аура опасности. Это не было похоже на привычное давление хищника; в голове зазвучал тревожный набат.

Суа послушно и покорно снова зажала кляп зубами. Сейчас она стояла на той самой тонкой грани, что отделяла наказание от изгнания.

Мужчина был в безупречном костюме-тройке, он снял пиджак и засучил рукава рубашки, выглядя при этом предельно собранным. Суа же была совершенно обнажена; её ноги покоились на медицинских подставках, а таз был сдвинут на самый край кресла.

— Гх-х-п…

Её тело, привязанное к гинекологическому креслу, мелко дрожало.

Был ли виной тому холодный воздух процедурной, касавшийся голой кожи? Или гнев, вызванный той женщиной? А может, страх перед этим мужчиной, который, подобно одержимому доктору, собирался вскрывать, растягивать и пронзать её плоть? Или же это был трепет от осознания того, что всё его внимание сосредоточено исключительно на ней?

С самого первого момента их встречи Суа неизменно дрожала рядом с ним. Раньше она спрашивала себя, страх это или предвкушение, но теперь это перестало иметь значение.

И трепет, и ужас — это чувства, которые испытываешь к тому, кто обладает властью тебя разрушить.

Зрачки Суа хаотично метались, когда она смотрела на мужчину, нависшего над ней огромной тенью.

— Умпф…

Возможно, дрожь не утихала из-за того, что она уже испытала бесчисленное количество оргазмов, следовавших один за другим без передышки. Она снова содрогнулась всем телом. Из-за того, что он так и не вынул кляп, её сдавленные стоны вместе со слюной стекали обратно в горло.

Мужчина издал низкий, довольный вздох, похожий на стон. Раздался мягкий щелчок пульта, и вибраторы, закреплённые на теле Суа, затихли.

Наконец она смогла вздохнуть, хотя воздух приходилось с трудом втягивать носом через забитый рот. Кислорода явно не хватало измождённому после бурных конвульсий телу. Перед глазами то и дело вспыхивали тёмные пятна.

Пока дыхание Суа медленно восстанавливалось, мужчина подкатил стул на колёсиках и сел между её ног. Что-то коснулось её изнутри. Когда зрение прояснилось, она ясно увидела на экране монитора розовые складки своей плоти, которые ритмично сокращались.

Как только он привязал её к креслу, он вставил стальное гинекологическое зеркало, похожее на птичий клюв, расширяя её. Затем последовала тонкая эндоскопическая камера — та самая, которую он не успел использовать в прошлый раз.

Но это было не всё. Он прикрепил к её груди приспособления, напоминающие молокоотсосы. Надел на соски полусферические силиконовые чаши и нажал на помпу; стоило ему отпустить руку, как соски вместе с ареолами мгновенно втянуло внутрь.

Ощущение было таким, будто из неё выкачивают несуществующее молоко. Сила всасывания была пугающе похожа на то, как мужчина сам припадал к её груди.

В прозрачных чашах было отчетливо видно, как соски и ареолы набухают, принимая форму сосуда, и становятся багровыми.

«Неужели они выглядят так же, когда он их сосёт?»

От этой мысли кровь ещё сильнее прилила к низу живота. В порыве возбуждения она невольно сжала мышцы, и в тот же миг вакуумный стимулятор на вульве ощутимо дёрнулся. Такой же прибор был закреплён на клиторе. Под действием вакуума набухшая жемчужина казалась вдвое больше обычного.

Ей было страшно смотреть, но она не могла отвести глаз. Теперь даже страх приносил наслаждение. Если это не калечило её навсегда и не оставляло неизгладимых шрамов, Суа начала ловить себя на том, что с нетерпением ждёт его новых экспериментов.

Какую изысканную боль он причинит ей на этот раз?

Сердце Суа билось в унисон с пульсацией клитора.

— Из-за семейного дела мне пришлось отказаться от этой мечты, но на самом деле я хотел стать врачом, — нарушил тишину мужчина.

Он проводил кончиками пальцев в латексной перчатке по внутренней стороне её бедра, наблюдая за реакцией. В его вздохе явственно читалось возбуждение.

— Сейчас я думаю, что это даже к лучшему. Ты так не считаешь?

Суа была согласна. Этот человек был безумцем. Но она, та, что отдала своё тело в его руки и трепетала от восторга, была, пожалуй, ещё большей сумасшедшей.

Щелчок.

— Хы-ып!

Он не дал её сверхчувствительному телу времени на передышку и нажал кнопку. Как только маленькие моторчики на вершинах стимуляторов начали своё жужжание, Суа широко распахнула глаза.

Страшно. И оттого — волнительно.

Стоит перетерпеть этот шторм боли, грозящий разорвать её на части, и в конце её накроет сокрушительное цунами наслаждения.

Внутренняя поверхность присосок была густо усеяна силиконовыми щетинками. Плотным кольцом они обхватывали налитые кровью соски и клитор, вибрируя и подрагивая в такт устройству.

Казалось, десятки крошечных щупалец впились в эрогенные зоны, втягивая кожу вакуумом и непрерывно, издевательски потирая её. Суа извивалась и выгибалась всем телом, не в силах вынести этот невыносимый зуд, но «присоски» были неумолимы — они продолжали свою монотонную работу, не сдвигаясь ни на миллиметр.

Мужчина снова нажал на кнопку пульта. Вибрация стала ещё яростнее.

— Умпф, м-ммм!

Если бы не кляп, её крик эхом разнёсся бы по всему коридору. Когда зуд переходит все границы, он превращается в боль. Суа чувствовала, как рассыпается в прах под этой дрожью, покрываясь невидимыми трещинами. И сквозь эти трещины наружу рвалось кипящее, багровое желание.

Пока стихия ласк обрушивалась на неё со всех сторон, контроль над телом окончательно ослаб. Когда из уретры непроизвольно брызнула первая струйка влаги, Суа в ужасе сжала мышцы.

Именно в этот момент он вынул камеру.