Как же это раздражает: он безжалостен ко мне, но при этом бесконечно снисходителен к той сиротке, что привязалась к тебе так же, как и я.

Мне хотелось показать этому миру, который ошибочно считает тебя альтруистом, справедливо любящим несчастных, насколько ты на самом деле жесток и ограничен.

Как это сделать? Я долго размышлял.

И неожиданно встреча с Жизель Бишоп подсказала идеальное решение.

Жизель Бишоп. Самое очевидное и известное «доказательство» доброты Эдвина Эклстона. Используя её, я смогу раскрыть твою истинную сущность перед всем миром...

Ты приютил сироту войны, выдав это за благородный акт милосердия, но на самом деле тайно потворствуешь грязным желаниям, пользуясь беспомощностью осиротевшего ребенка. Мне лишь остается воплотить в жизнь грязные домыслы.

И тогда будет осквернено не только твое «благородное» тело, которое ты так высокомерно демонстрируешь, но и твои якобы чистые помыслы. И сама Жизель, и твоя привязанность к ней. Не останется ничего святого. Идеально.

Конечно, если бы ты сам, без моего вмешательства, помог мне достичь моей конечной цели...

Но, если честно, пока всё это — лишь клевета с моей стороны. По сути, преступник здесь я, а не ты. А это не то, чего я хочу.

Чтобы показать твою истинную жестокость, ты сам должен проявить её.

Например...

Убить Жизель Бишоп?

Я только за.

Я и так хотел её смерти. Всё время в камере я вынужден был представлять её противное детское лицо, и меня от этого тошнило — вплоть до того, что я ненавидел её, даже никогда не видя. Так что я поклялся:

«Когда увижу эту сопливую мордашку, испачкаю её кровью».

Но Жизель Бишоп, которую я встретил, оказалась не тем ребёнком из твоих воспоминаний.

Хотя это не отменяло моего решения сломать шею твоей «невоспитанной щенке» и бросить к твоим ногам. Лишь способ немного изменился.

У благотворительности есть свои пределы. Никто не жертвует всем, что у него есть. Если Жизель Бишоп перестанет приносить тебе пользу и станет обузой — снимешь ли ты тогда маску альтруиста и станешь эгоистичным убийцей?

Как тогда, когда без колебаний застрелил предателя, перешедшего на сторону врага.

Я попытался подтолкнуть тебя к этому — хотя бы в подсознании.

Но почему ты не убил её? Даже когда она грозилась разрушить всё, что ты построил, превратить твои гордые убеждения в клочки бумаги и сломать тебя.

Насильник. Это же общественное осуждение. Почему ты не убил её?

И ведь это был сон. Место, где любое желание вырывается наружу, минуя разум.

Пусть эти ничтожества клеймят тебя насильником — ты, рожденный совершенством, даже не заметишь. Но как же тебя заботит ненависть жалкой сиротки, ну просто до слез.

То, что ты не убил её даже в бессознательном состоянии, наводит на размышления. Скучно.

Я зашёл в тупик, но, к счастью, кто-то показал мне выход. Твоя тётя.

Хорошо, что я её не придушил, хоть и хотел не раз. Иногда её болтливость бывает полезна.

«Один удар ножом убивает, но сотня злых языков мучает куда дольше». Глубокомысленно.

Тебя, чистопородного пса, укусы сотни шавок не заденут. Но что насчёт безродной дворняги Жизель Бишоп?

Если она оступится и упадёт в яму со сворой бешеных псов, попытаешься ли ты спасти её, рискуя своей безупречной репутацией? Или оставишь умирать, сам сбежав подальше, сохранив руки чистыми?

Не понимаешь, о чём я?

Когда-нибудь поймёшь.

Кстати, сравнивая тебя с псом, я вспомнил, как было весело обращаться с тобой, как с собакой. Ты так искренне подыскивал мне женщин и покупал презервативы, стоило мне разыграть течку.

Кто тут хозяин, а кто пёс — уже не разберёшь. В любом случае, хороший мальчик.

Раньше я считал секс чем-то омерзительным. Этот прямой контакт, обмен жидкостями... гадость. Я просто был наивен.

Хотя хватило бы и презервативов. Зачем девок искать? Ты так смущался... Но мне нравилось.

Ты с горечью решил стать кобелём Эклстона, и один только этот факт вызывал у тебя страдания. От одной только мысли отдать девственность проститутке ты так мучился... Что же было бы, если бы ты изнасиловал невинную? Я ждал многого — но получил больше. Как всегда, Эдвин Эклстон не разочаровывает.

Жизель Бишоп разочаровала. Я ждал, что она будет огрызаться, как невоспитанный щенок, но под личиной скрывалась лишь слепо преданная собачонка.

Я могу читать тебя, как книгу, но мне и в голову не приходило, что Жизель Бишоп не знает тебя — точнее, меня — так же хорошо.

План сделать из тебя насильника был обречён с самого начала — из-за этой чистой, покорной пиявки.

Я её обнял, потрогал — она попыталась оттолкнуть, но одно слово, и она снова прильнула. Ещё слово — и она сама бы разделась и раздвинула ноги. Лишь тогда я понял, что её самый большой страх — быть брошенной «дядей».

Более того, оказалось, она тебя любит. Ну и досада. Ты ведь даже не считаешь её женщиной.

И потом, это было... отвратительно. Я говорил, будто Жизель Бишоп метит в герцогини, но это была ложь. Ей плевать на титул. Просто твоя жена — герцогиня. Будь ты нищим, она всё равно хотела бы за тебя выйти. Какая трогательная любовь между собачонками.

Но отвратительно было не только это. Всё, что я делал, она принимала лишь потому, что я был «дядей». Мне самому противно играть извращенца, а ей хоть бы что: «Да пусть, лишь бы любил».

«Хорошо. То есть, плохо... но если это любовь — значит, хорошо».

Мерзко. Я лишь притворялся мерзким, но Жизель Бишоп отвратительна сама по себе.

Я — паразит, ничего не смыслящий в воспитании, — но даже я понимаю, что нельзя так обращаться с ребёнком.

Ты же взял её и вырастил собакой.

В итоге Жизель Бишоп не годилась в качестве обвинительницы. Наоборот — она безропотно позволила бы тебе её изнасиловать. Да что там изнасиловать... это был бы разврат.

Скучно.

Мой лучший вариант превратился в пыль. Осталось лишь два пути:

Стать плохим дядей, который требует расплаты за то, что его вырастили.

Или стать плохим дядей, который прикрывается любовью, чтобы ею обладать.

«Отказаться»? Нет уж. Я приложил слишком много усилий, чтобы сдаваться теперь.

Путь предстоит долгий, но я уверен — в конце меня ждёт цель. А если нет? Какая разница? Мне нечего терять. У меня нет ничего.

Так что же выбрать?

Я напоил её, чтобы затуманить её разум, и стал размышлять.

Потребовать от неё тело в уплату за воспитание. Непохоже на «ангельского дядю». Но она не заподозрит множественную личность — решит, что ты просто всю жизнь скрывал свою порочность.

Пока не узнает правду.

Правда неизбежно всплывёт. Что она подумает тогда?

«Конечно! Мой ангел-дядя не мог сделать такого. Слава богу! Дядя, я люблю тебя. Лоренц, сдохни».

Она даст тебе индульгенцию на все грехи, а проклянёт лишь меня?

А если окажется, что это не любовь?

Обрадуется? Нет.

Она взлетит в небеса — и шлёпнется в ад. То, что она надеялась увидеть реальностью, станет кошмаром.

Ей будет стыдно за себя — за то, как она, не понимая, что её любовь — игра в одни ворота, предавалась этой иллюзии. Будто ты застал её мастурбирующей с твоим именем на устах. Она ни в чём не виновата, но возненавидит себя до смерти.

А ещё — она до сих пор не очнулась от этой игры и теперь страдает. Она будет живо представлять, как другая женщина слышит от тебя слова любви, целуется с тобой, сливается с тобой. И не сможет этого вынести.

Идеальный момент для ошибки.