Глава 56

— Дедуль, ты с самого нацяла такой был?

— О чем это ты?

— С самого нацяла лудские лиця не узнавал? (С самого начала лица людей не узнавал?)

Айзен не стал допытываться, откуда она это знает.

После недавнего случая с нейротоксином он решил, что девочка, вероятно, и впрямь получает божественные откровения и потому отличается от других детей.

И слава богу.

Постоянно подозревать ее и требовать объяснений было бы слишком утомительно.

— В какой-то момент просто стал таким.

«Нет уж, не отмахивайтесь, объясните подробнее».

Элоди уставилась на него широко раскрытыми глазами, всем своим видом требуя продолжения, и Айзен нехотя заговорил:

— В молодости я постоянно был весь в крови. Тело было сплошь покрыто ранами, и я даже не помнил, когда их получил. Однажды на поле боя я потерял сознание, а когда очнулся в одиночестве, понял, что с головой что-то не так. В те времена это было обыденностью, так что я даже не помню, когда именно это случилось.

Просто так вышло.

— Главное, что жив остался, — бросил он так, словно речь шла о сущем пустяке.

«Значит, это не врожденное».

Какое облегчение.

Значит, она сможет его вылечить.

Элоди, семеня ножками, подбежала к нему и с серьезным видом заявила:

— Дедуль, я буду заботиться о тебе как холосяя внуцка! (Дедушка, я буду заботиться о тебе как хорошая внучка!)

— Я тебя разве растил?

— Сцитай, сто полуцяес заботу авансом. (Считай, что получаешь заботу авансом.)

Заблаговременная сыновняя почтительность.

От столь новаторского заявления Айзен, казалось, потерял дар речи, но Элоди было не переупрямить.

— Я мозу вылецить. (Я могу вылечить.)

— Опять самовольно размахивала молотом?

— Ты зе лазлесил! (Ты же разрешил!)

— Я разрешил использовать его исключительно для самозащиты.

«Если бы его святейшество увидел тебя сейчас, он бы зарыдал и проклял меня».

Пробормотав это, Айзен тяжело вздохнул.

— Не буду я лечиться.

«Почему?»

Элоди растерянно захлопала глазами.

— Если я до сих пор оставил нетронутым то, что можно было вылечить давным-давно, значит, на то есть причина.

А ведь правда.

Взгляд Элоди опустился на его ногу.

Левая нога, из-за которой он ходит с тростью.

Герцог Валькирисен наверняка общался с родом Рэтсон еще до того, как на тех пало проклятие, а значит, возможность вылечиться у него была всегда.

Но он все равно пустил все на самотек.

— Дедуль, ты се, болью наслаздаесся? (Дедушка, ты что, наслаждаешься болью?)

— …

Элоди потерла макушку, по которой только что получила увесистый щелбан, и обиженно надула щеки.

— Ну хоть плицину скази! (Ну хотя бы причину скажи!)

Причина.

Если говорить о причине…

Поле боя, где одно мгновение беспечности отделяет жизнь от смерти.

Айзен знал это лучше кого бы то ни было.

Знал до боли в костях.

Там, где возвышенные идеалы вроде патриотизма или рыцарства стираются без следа, и ты размахиваешь мечом, ведомый лишь животными инстинктами выживания…

— Ваше превосходительство!

...он услышал голос, зовущий его.

И враги, и союзники обращались к нему одинаково — «ваше превосходительство герцог».

Вокруг все было залито кровью, и единственное, что можно было разглядеть — это лица.

Он никак не мог разобрать: то ли это крик союзника о помощи, то ли мольба сдавшегося врага о пощаде.

Одно мгновение заблуждения.

Одно мгновение колебания.

Одна-единственная ошибка.

Пока он сомневался в собственных глазах и разуме, не в силах узнать даже лицо подчиненного…

Вжик–

Лишь когда юноша безжизненно рухнул на землю, Айзен понял: это был один из тех, кого он должен был защищать.

В тот миг, когда это ошеломляющее осознание настигло его, ему самому рассекли ногу.

От лечения он отказался.

Вот и вся история.

«…Надо помнить хотя бы так».

«Раз уж перестал узнавать даже лица, нужно оставить хотя бы след своей ошибки».

«Как я посмею забыть?»

Но Айзен вовсе не собирался изливать перед ребенком весь этот старческий бред.

— Я пострадал по собственной вине, поэтому не стал лечиться. Вот и все.

Поэтому он ответил именно так.

Разумеется, Элоди отступать не собиралась.

— Да где зе такое видана! (Да где это видано!)

Она возмущенно пискнула, потрясенная нелепым решением Айзена добровольно обречь себя на боль.

«Не знаю, что уж за ошибку он совершил…»

«И не знаю, насколько там все серьезно».

«Но если он поранился в молодости, прошло ведь уже больше тридцати лет?»

Столько времени на раскаяние — более чем достаточно. Ошибся, и что, это конец?

Я вот, пусть это и было жалко, так хотела жить, так цеплялась за шанс исправить прошлые ошибки, что даже время вспять повернула!

А он ведь жив.

На редкость крепок и здоров.

— Ты зе сказал, писсят лет есе плозывес зе! (Ты же сказал, что еще пятьдесят лет проживешь!)

По сравнению с Айзеном она в прошлой жизни была лишь жалкой старой мышью.

Если бы можно было снова ухватить былое счастье, она бы отчаянно тянулась к нему обеими руками.

Именно поэтому она сейчас была здесь.

Элоди искренне хотела, чтобы Айзен стал хоть немного жаднее до жизни.

— Я хацу, стобы дедуль зил долго-долго. (Я хочу, чтобы дедушка жил долго-долго.)

Айзен прекрасно знал, что здоров, но, казалось, его этот факт совершенно не радовал.

В молодости он стер себя в порошок, чтобы наконец наступил мир.

А сейчас работал так, словно намеренно истязал себя.

На самом деле все выглядело так, будто он давно хотел умереть, но раз уж выжил — просто продолжал существовать.

Люди, пускающие свои раны на самотек, чаще всего были именно такими.

— Есьи Зено утьнает, сто это мозьно вылецить, а ты не лецис, он ласьтлоится. (Если Зено узнает, что это можно вылечить, а ты не лечишь, он расстроится.)

— …

— И племяник дедули тозе ласьтлоится, есьи утьнает. (И племяннику дедушки тоже расстроется, если узнает.)

При условии, конечно, что тот не мошенник.

Но даже если мошенник, то настоящий племянник на небесах уж точно ужасно бы расстроился, так что ложью ее слова в любом случае не были.

— И мне тозе глустно.

Элоди посмотрела прямо в глаза Айзена, способные распознавать любую ложь, и твердо заявила:

— Есьи собилаесся зить есе писсят лет, нада вылецица. Есьи ты делаес это, стобы не забыть плослое, навельника есть длугой способ. (Если собираешься жить еще пятьдесят лет, надо вылечиться. Если ты делаешь это, чтобы не забыть прошлое, наверняка есть другой способ.)

Возможно, он просто не смог сказать ребенку в лицо, что ему совершенно плевать, даже если он умрет прямо сейчас.

Помолчав немного, Айзен, словно сдавшись, произнес:

— …Делай как знаешь.

— Дя! Плям сясь выпей вот это. (Да! Прямо сейчас выпей вот это.)

Словно только этого и дожидаясь, Элоди радостно вскрикнула и сунула ему флакон с лекарством.

А затем раскинула ручки, просясь, чтобы он ее поднял.

— Ох… хлопотная же ты девчонка.

Старик одним махом опрокинул в себя лекарство.

Даже не усомнившись.

Элоди невольно опешила.

«Как он мог вот так просто выпить это, даже не спросив, что внутри?»

Но виду она не подала. Когда старик привычно подхватил ее на руки, она опустила ладошку ему на макушку.

Сконцентрировав все чувства, она направила силу выпитого зелья прямо к его голове.

— Воть, гатова. (Вот, готово.)

Элоди ухмыльнулась и заодно похлопала его по левой ноге.

Раз уж влила в него зелье исцеления, то заодно вылечила и ногу.

— Ну и ну…

Когда Айзен пробормотал это с видом человека, познавшего дзен, Элоди снова вложила ему в руки забранный ранее портрет.

Айзен посмотрел на рисунок.

Глаза, нос, губы.

Лицо его младшего брата. Зрение у Айзена было в норме, но вот мозг наотрез отказывался распознавать черты.

Теперь же эти расплывчатые пятна вдруг обрели невероятную четкость.

В одно мгновение нахлынули воспоминания прошлого.

Глаза, в которых всегда светился живой ум, так контрастирующие с его мягким, обманчиво слабым лицом.

Младший брат, совершенно на него не похожий.

И племянник, бывший точной копией этого брата.

— …Не похож.

Сделав этот вывод, он поднялся с места, все так же держа Элоди на руках.

* * *

«Я так и знала, что сработает».

Макс проглотил подкатившую к горлу насмешку и через силу выдавил легкую улыбку.

Через какой же ад ему пришлось пройти, чтобы оказаться здесь.

— Я так ждал нашей встречи.

Слова, сказанные им прямо в глаза герцогу, вовсе не были ложью.

«Еще бы, как я жаждал увидеть его превосходительство!»

Когда вообще зародился этот план?

Аж пять лет назад.

В тот самый день, когда он наткнулся на улице на умирающего старика-попрошайку.

Тогда Макс и мысли не имел тащить в дом выжившего из ума старика, собравшего, казалось, все мыслимые и немыслимые болезни.

Но в тот миг, когда их взгляды встретились…

— Молодой господин Кассиан?..

Эта единственная пробормотанная фраза мгновенно разожгла его интерес.