Женщина с повязкой на одном глазу, своим видом напоминавшая пирата, окинула Рафаэля полным разочарования взглядом, а затем разразилась угрозами.

— Шумно здесь. Закрой свой рот, прежде чем я вышвырну тебя вон.

Герцогиня Баал недовольно цокнула языком. Рафаэль, послушавшись указания матери, благоразумно предпочёл замолчать. 

Хотя в её глазах, устремлённых на него, всё ещё читалась нескрываемая ярость, это уже было значительным прогрессом по сравнению с тем, что происходило раньше.

Когда Рафаэль впервые за долгое время вернулся домой, сразу после того как проводил людей Рохансонов и рыцарей ордена Фарарос, его доставили матере в связанном состоянии, под конвоем личной охраны, и первым же делом он получил увесистую пощёчину.

«Ах ты, проклятый негодяй! Я отправила тебя в храм, чтобы ты не мешал своей сестре и посвятил время духовному совершенствованию, а ты нагло вызвался стать приспешником дьявола? Ты, неблагодарный мерзавец! Я прямо сейчас сдам тебя в храм и преподнесу в дар, чтобы хоть как-то наладить отношения с епископом!»

«Даже все остальные мои непутёвые детишки цепляются за храм, а ты и на это не способен! Я получила удар в спину от собственного сына!»

Позже до Рафаэля дошли слухи, что герцогиня Баал, узнав о том, что он оказался под стражей в особняке Рохансонов, чуть не упала в обморок от охвативших её гнева и потрясения. 

Пока она ломала голову, чем именно ей придётся пожертвовать ради того, чтобы выкупить Рафаэля у епископа, он умудрился сбежать из особняка Рохансонов и самостоятельно вернуться домой.

То, что всё ограничилось лишь звонкой пощёчиной, было настоящим чудом. Даже спустя время щека Рафаэля всё ещё горела огнём. 

Если бы верные вассалы не схватили герцогиню под руки, удерживая её на месте, Рафаэля бы уже давно плотно связали и доставили в храм как особо ценную посылку.

Герцогиня Баал смотрела в окно на ослепительно белое здание, чьё величественное великолепие постепенно открывалось взору, и произнесла несколько слов. 

Упоминание ослепительно белого цвета невольно вызвало в её памяти образ одного человека.

— А хозяйка особняка, в котором ты скрывался, примет участие в церемонии?

— Вы имеете в виду леди Рохансон? Конечно, она непременно приедет.

Ответив на вопрос с полной искренностью, Рафаэль вдруг насторожился и, почувствовав скрытую угрозу, решил поинтересоваться причиной такого интереса.

— А почему вы вдруг спросили, приедет ли леди Рохансон?

— У меня нет на то никаких особых причин… Просто… Говорят, она лицом очень похожа на свою мать, вот мне и захотелось взглянуть на неё хоть одним глазком.

Рафаэль в недоумении склонил голову.

— Вы были знакомы с графиней Рохансон?

— Конечно, была. В империи на тот момент было всего две дочери герцогов: я и она.

Рафаэль вновь осознал тот факт, что дедом Эванджелин был герцог Хосакин. Если задуматься, леди Рохансон и сейчас проживала в особняке герцога Хосакина. 

Рафаэль горько пожалел, что, зная об этом, не смог сразу провести параллель с графиней Рохансон.

В империи существовало всего три герцогских рода, а графиня Рохансон к тому же была единственной дочерью в семье герцога Хосакина. Было бы крайне странно, если бы она не состояла в близких отношениях с герцогиней Баал.

Герцогиня Баал, погрузившись в туманные воспоминания прошлого, раздражённо цокнула языком.

— Поистине глупая женщина. Имея родителей, готовых передать ей абсолютно всё, она предпочла гнаться за призрачными иллюзиями любви и в итоге закончила полным крахом.

Рафаэлю стало не по себе.

Его мать, герцогиня Баал, была человеком, который беспощадно и жестоко одержал победу в типичной для аристократов борьбе за наследство. 

Если рассуждать здраво, то по своему характеру она была невероятно близка к нынешнему императору.

Хотя герцогиня Баал родилась самой младшей, она сумела сокрушить всех своих старших братьев и сестёр и взойти на герцогский престол. 

Возможно, именно поэтому она не испытывала ни капли симпатии к Амаранс, которая, будучи единственным ребёнком в семье, выросла в атмосфере вседозволенности и родительской любви, оставшись инфантильной до мозга костей. Это чувство можно было бы назвать даже скрытой завистью.

В любом случае, возможно, именно из-за собственного опыта убийства родных братьев и сестёр герцогиня Баал относилась к Рафаэлю с особой холодностью и отчуждённостью. 

Она видела в Рафаэле отражение самой себя и нисколько не препятствовала тому, что умный и способный сын выбрал путь священнослужителя. Ведь в качестве своего преемника герцогиня видела лишь старшего ребёнка.

Каково же было её потрясение, когда после попытки изолировать его от борьбы за наследство, отправив в храм, он вернулся, ведя за собой Габриэля и Эванджелин, словно трофеи в обеих руках.

Мало того, он ещё и настойчиво умолял взять его с собой на Жертвенную церемонию. По правде говоря, Рафаэль был готов тайком пробраться в повозку, если бы мать отказала ему в этой просьбе.

Понимая, что её сын никогда не откажется от своих намерений, герцогиня Баал дала своё согласие ещё до того, как ситуация могла выйти из-под контроля, благодаря чему Рафаэль смог официально сесть в экипаж.

Спустя довольно долгое время карета наконец остановилась.

Герцогиня Баал первой вышла из кареты, а Рафаэль последовал за ней. Как только дверца экипажа распахнулась, на них обрушился оглушительный шум многотысячной толпы.

— Что здесь творится…

От увиденного у Рафаэля по коже побежали мурашки, и он невольно провёл рукой по плечу. Это было просто невероятное, не поддающееся логике зрелище. Казалось, будто все жители империи в полном составе высыпали на улицы, заполнив собой всё пространство вокруг главного храма.

Они сидели прямо на земле, молясь в сторону палящего солнца.

— Неужели Жертвенная церемония — это настолько грандиозное событие?

«Неужели вера жителей империи в Бога Солнца настолько глубока?»

Даже для Рафаэля, который сам долгое время служил святым рыцарем, эта картина была крайне сомнительной. Исходя из его знаний, Жертвенная церемония никогда не задумывалась как сугубо религиозное мероприятие.

Изначально Жертвенная церемония всегда была мероприятием сугубо аристократическим. По своей сути это было не более чем политическое представление, проводимое будущим императором империи, чтобы укрепить свои позиции и продемонстрировать нерушимую связь с храмом.

На вопрос Рафаэля герцогиня Баал ответила с долей пренебрежения к непутёвому сыну.

— О, мой глупый и наивный сын. Как ты можешь думать, что кровавые танцы, которые устраивает епископ, затрагивают только нас, аристократов?

— А…

Рафаэль тяжело вздохнул, осознав скрытый подтекст этих слов.

Жертвенная церемония, как Рафаэль всегда и полагал, действительно была чисто политическим актом. 

Однако характер церемоний, проводимых в последнее время, претерпел значительные изменения. 

Вернее будет сказать, что именно те церемонии, которые проходили под руководством епископа Марик, разительно отличались от всех предыдущих.

— Ты всерьёз думаешь, что под обвинением в ереси гибнут только благородные господа? Эти люди погибают потому, что оказались не в то время и не в том месте, погибают, честно работая на своих господ, и их забирают, даже не давая возможности понять, что именно подразумевается под ересью.

Епископ Марик, выявляя еретиков, безжалостно уничтожала огнём и мечом целые семьи вместе со всеми их домочадцами. 

За одного-единственного аристократа, признанного еретиком, своими жизнями расплачивались десятки ни в чём не повинных людей.

Члены семей уже на следующее утро получали холодное уведомление о том, что их жёны, мужья, дети и родители были преданы смерти. И не было никакой уверенности в том, что все эти люди действительно являлись еретиками.

Бесполезно было умолять храм признать невиновность близких: в ответ лишь обвинят в недостатке веры в посланников божьих и тут же отрубят голову. 

Рафаэль и остальные рыцари ордена Фарарос приложили невероятные усилия, пытаясь предотвратить эти ужасающие зверства.

И всё это было лишь крошечной частью той бездны страданий, что разверзлась вокруг.

Говорят, когда сестра министра финансов переметнулась на сторону епископа Марик, её дочь удалось спасти от гибели, но у простых людей не было даже призрачного шанса на милосердие. 

Все они, даже не осознавая причин, по которым их внезапно объявили еретиками, были брошены в один костёр и сожжены заживо.

Если аристократы и купцы рассматривали действия епископа Марик исключительно через призму политической игры, то для простого народа это была самая настоящая кара Господня. 

Смерть стояла у них прямо перед глазами, и именно поэтому их вера и мольбы стали такими исступлёнными и отчаянными.

Рафаэля внезапно охватил приступ тошноты.

О каком милосердном Боге Солнца они говорят? Хотя на словах храм проповедовал любовь ко всем людям, на деле здесь царила жёсткая сословная иерархия.

Ради постройки храмов они безжалостно сносили целые кварталы бедняков, а святая вода, квинтэссенция божественной силы, стоила таких огромных денег, что доступна была почти исключительно знати. 

Взяточничество было делом обычным, а любые коррупционные скандалы и порочащие репутацию происшествия старательно замалчивались. 

В конце концов, даже сам Рафаэль получал немало привилегий только из-за своего знатного происхождения.

— Тени стали слишком густыми.

С каких пор солнце, которое должно было находиться в зените, начало постепенно склоняться к закату?

Герцогиня Баал равнодушно прокомментировала это замечание.

— Вполне возможно, что очень скоро наступит ночь.

Ведь тени удлиняются именно тогда, когда приближаются сумерки.

Солнечный свет больно резал глаза. Рафаэль чувствовал, что белоснежное здание храма, возвышавшееся прямо перед ним, вызывает у него всё большее отвращение.

Главный храм, построенный целиком из белого мрамора, выглядел ослепительно прекрасно. 

Его чистые белые тона, невероятно точная детализация стен с объёмными, мастерски вырезанными барельефами, вызывающими невольное восхищение, и колоссальный масштаб, с которым он устремлялся в небо, поражали каждого, кто на него смотрел.

Его внешний вид полностью соответствовал громкой славе храма и подавлял каждого, кто оказывался рядом. Казалось, что даже окружающий ландшафт был создан лишь для того, чтобы подчеркнуть его величие.

Толпы людей, заполнивших всё пространство, усердно молились солнцу, однако само солнце сияло прямо над крышами храма. 

Разве это не выглядело так, будто они молятся не солнцу, а самому храму?

Рафаэль неуклюже и скованно начал подниматься по ступеням, ведущим к храму.

Это чувство отчуждённости возникло не потому, что он давно не посещал храм. По правде говоря, он отсутствовал не так уж долго. 

В прошлом, даже возвращаясь из полугодового военного похода, он никогда не чувствовал, что храм стал для него чужим.

Те несколько дней, что он провёл в особняке Рохансонов, кардинально изменили его восприятие, и роскошный, блистающий храм теперь казался ему невыносимо чуждым. 

Он бы предпочёл вернуться к обгоревшим руинам особняка Рохансонов, ведь там ему было гораздо спокойнее и привычнее.

Пока Рафаэль предавался этим безрадостным размышлениям, священники, завидевшие герцогиню и её сына, тут же поспешили навстречу, чтобы поприветствовать их со всеми подобающими почестями. Среди них Рафаэль внезапно заметил хорошо знакомое лицо.

Это был епископ Джованни.

— О, неужели это сама герцогиня Баал?

— Епископ Джованни. Давно не виделись. Надеюсь, у вас всё хорошо.

После того как они обменялись дежурными любезностями, епископ Джованни заметил Рафаэля, стоявшего поодаль. Его глаза широко раскрылись от изумления.

— Рафаэль, неужели ты знаком с епископом?

Герцогиня Баал сильно ущипнула сына за бок, словно приказывая ему немедленно прийти в себя. Ощутив всю силу её железной хватки, Рафаэль убедился, что его мать всё ещё в отличной физической форме, и мгновенно собрался с мыслями. Он не мог позволить себе и дальше витать в облаках.

— Неужели мама забыла, что я святой рыцарь? Похоже, память начинает подводить вас, матушка. Может, вам стоит каждое утро принимать немного святой воды?

На этот дерзкий и ироничный ответ Рафаэля оскорбилась вовсе не герцогиня Баал, а епископ Джованни. 

Мало того что он воспринял святую воду как какое-то лекарство, так ещё и намекнул на проблемы с памятью, которая невосприимчива к воздействию святой воды.

Джованни, стараясь скрыть своё раздражение, постарался принять невозмутимый вид и первым вежливо обратился к Рафаэлю.

— Давненько мы не виделись, сэр Рафаэль. Или мне стоит называть вас наследником герцогского рода?

— Давненько, епископ.

Епископ Джованни одарил его улыбкой, в которой не было ни капли искренности.

— Я очень переживал, ведь вашего командира и ваших товарищей давно не было видно, но, похоже, вы решили вернуться в гнёздышко своей семьи.

— Разве это возможно? Моя вера в Бога осталась прежней и непоколебимой.

На самом деле Рафаэль и до этого не отличался особой набожностью, а сейчас и подавно, так что это утверждение не было в полной мере лживым.

— А что насчёт вас, епископ? Ваша вера в Бога всё ещё крепка, как прежде?

Рафаэль ответил ему широкой, полной энтузиазма улыбкой.

Как только между Рафаэлем и епископом Джованни вспыхнула словесная дуэль, священники, наблюдавшие за этой сценой, поспешили вмешаться и предложили проводить герцогиню Баал к её почётному месту. Самый громкий из них решительно взял инициативу в свои руки.

— Ваша Светлость, герцогиня Баал! Позвольте, я лично провожу вас на самое лучшее, почётное место в первом ряду!

Как только герцогиня Баал удалилась, Рафаэль был вынужден оставить епископа Джованни в покое. Когда он встал рядом с матерью, она прошептала ему едва слышное предупреждение.

— Глупый мой сын. Сделай одолжение, не позорь больше наш род своими выходками.

Рафаэль, решив, что будет лучше проявить благоразумие, молча кивнул в ответ.

Как только они вошли внутрь храма, открывшаяся перед ними картина кардинально изменилась. Если снаружи царила невыносимая теснота и давка из-за огромного количества людей, то в саду главного храма воцарились покой, уют и умиротворение. Повсюду были установлены фонтаны, из которых бесконечными потоками била святая вода.

Находясь в месте, которое по праву называлось «местом, куда взирает само солнце», храм располагался на возвышении и, в отличие от остальных мест, был щедро залит солнечным светом. 

Несмотря на то что весна ещё не наступила, трава под ногами была сочной и зелёной, а повсюду пробивались первые цветы. Даже порхающие бабочки создавали иллюзию того, что здесь царит вечное лето.

— Говорят, что в храме Бога Солнца всегда царит весна…

Аристократы, приехавшие из провинции и совершенно не сведущие в истинном положении дел, восторженно верили в эту красивую сказку.

Люди, не знающие всей подноготной, могли бы восхищаться этой божественной красотой, но Рафаэль, хорошо знакомый с внутренним устройством храма, лишь скептически усмехнулся.