Перевод: Astarmina

Дворецкий провел Навию в комнату с изумрудно-зелеными стенами, расположенную в дальнем углу третьего этажа.

— Отныне это будет твоя комната.

— О... Хорошо, — ее голос едва поднялся выше шепота, когда она переступила порог.

— Я распоряжусь, чтобы доктор навестил тебя в ближайшее время.

Дверь за ней мягко захлопнулась, оставив ее в тишине. Навия осмотрелась. Третий этаж, несомненно, был более роскошным, чем любая другая часть особняка, по крайней мере из тех, что она видела. Дверь этой комнаты украшал крупный изумруд, а колонны и подсвечники внутри были покрыты золотой эмалью, гармонируя с зеленой палитрой остального убранства. Мебель выглядела невероятно богатой. Она провела пальцами по стенам и предметам обстановки, медленно продвигаясь по комнате, ощущая текстуру каждой вещи.

— Ничего особенного.

Для Навии, вновь восьмилетней, все казалось гораздо крупнее. Эта новая комната тоже выглядела непропорционально огромной в ее глазах. Однако, несмотря на великолепие, больше не привлекала ее. Она находила ее заурядной.

«Я отчаянно мечтала быть принятой в такое обыденное место, — размышляя о прошлых устремлениях, она скривилась. — Почему я была так наивна? Они не заслуживали моей доброты».

Ее наградой оказалась лишь череда жестоких и мучительных смертей.

Остановившись перед большим зеркалом, она разглядывала свое отражение — слишком маленькую и худую фигурку для восьмилетней девочки. С момента удочерения в дом Агнис ее рацион строго контролировали, якобы чтобы предотвратить набор веса.

«На самом деле, они использовали еду как средство манипуляции».

С ранних лет ее приучали воспринимать вкусную еду как награду, почти как собаку. Недостаток пищи замедлял ее рост. Даже в восьмой жизни, когда была самой высокой, она едва достигала роста обычной девочки двенадцати-тринадцати лет.

«Они всегда находили меня недостаточной в сравнении с гораздо более здоровыми Вудом и Вивиан».

Теперь ее внимание переключилось на волосы. Их серебристый оттенок часто называли более сияющим, чем жемчуг, но он резко контрастировал с характерным красным цветом семейства Агнис. Когда-то она сокрушалась, что не унаследовала эту черту, утешаясь лишь тем, что ее глаза хотя бы были алыми. Но теперь она была благодарна, что ее серебристые волосы не напоминали о семье.

Она осторожно коснулась внешних уголков глаз, задумчивая.

«Подумать только, я когда-то мечтала походить на этих отвратительных людей... С трудом верится».

Ее красные глаза, казавшиеся одним завораживающими, а другим — пугающими, теперь горели пронзительной яростью.

Приступ кашля сотряс ее, и она сжала руки на груди. Голова пылала, но тело леденело.

«Я не могу позволить себе заболеть».

Это был всего лишь первый день новой жизни, но она чувствовала себя готовой к удару, как лучник с натянутой тетивой. У нее не было времени предаваться печали или валяться в постели. Если она хотела выжить в этой смертельной игре, ей нужно было опережать противников.

Погруженная в мысли, она побрела к кровати. За восемь перерождений сложилась мрачная закономерность: всякий раз, когда Вивиан чудесным образом исцелялась от якобы неизлечимой болезни, смерть Навии неизбежно наступала в течение года. Порой ее гибель предшествовала даже открытию лекарства.

«Я знаю ключ к исцелению Вивиан».

Если она ничего не предпримет, у нее останется двенадцать лет до появления лекарства, что совпадет с ее переходом во взрослую жизнь. В восьмой жизни она боролась, чтобы дожить до этого момента. Она искренне пыталась втереться в доверие как законный член семьи. Но, увы, тщетно. Теперь одна мысль о том, что она — Агнис, вызывала в ней глубокое отвращение.

«Если бы я могла избавиться от этого ненавистного имени...»

Однако Навия была слишком ценна для Никана, чтобы просто выбросить. Исключительные качества делали ее активом неисчислимой ценности. Более того, непредсказуемый принц Арес жаждал заполучить ее любой ценой — будь то в жены или в рабыни. Его внимание лишь усугубляло ее положение.

Высшие круги знати кишели людьми, казалось, лишенными и разума, и морали. Навия видела только два пути освобождения: смерть или новый опекун.

Из-за имперских законов даже удочерение знатным семейством не гарантировало спокойной жизни. Дети дворян оставались под опекой родителей до брака — якобы для защиты «благородной крови».

«Это закон, превращающий магов в собственность,» — размышляла Навия.

Закон избегал упоминания «магов», чтобы не вызвать споров, но это означало, что одаренные дети становились инструментами в руках семьи — как сама Навия, независимо от наличия магии.

— Проклятый имперский закон... — прошептала она.

Она знала, что для изменения судьбы нужно выполнить две задачи: вылечить Вивиан и найти нового опекуна среди знати.

«Я знаю лекарство для Вивиан, но сложность — в опекуне. К счастью, у меня есть кандидат».

Герцог Ларк Этельред — тридцатилетний дворянин без наследников — идеальный вариант.

Когда Навия устроилась на кровати, обдумывая план, в дверь постучали.

— Миледи, это Шарлотта. Я принесла завтрак.

— Войди.

Дверь скрипнула, и горничная вошла с подносом. Внезапно в коридоре раздались тяжелые шаги.

— Посторонись! — прогремел голос Филиппы, врывающейся в комнату и отталкивающей Шарлотту.

На лице горничной мелькнула злоба, но она быстро взяла себя в руки. Конечно, Навия заметила это. Внешне горничная казалась союзницей Филиппы, но на деле была скрытой змеей, ждущей момента для удара.

Их взгляды встретились. Шарлотта замерла, поняв, что ее разоблачили.

— Ты немедленно пойдешь к герцогу и попросишь прощения! — прошипела Филиппа, вся дрожа от ярости.

Навия медленно моргнула. Она понимала: Филиппа злится из-за заточения Вуда, и все из-за нее. Няня считала, что он запертый на день, заслуживает больше сочувствия, чем Навия, едва избежавшая смерти.

«Но привычка к несправедливости не значит, что я продолжу терпеть».

Отношение Филиппы к Навии не всегда было таким жестоким. Вначале няня лишь слегка презирала ее за низкое происхождение, но в целом обращалась хорошо. Однако после смерти родных Навии и охлаждения Никана все изменилось. Филиппа стала открыто издеваться, видя в ней «гадкого утенка» среди «лебедей» Агнисов. Ее материнская забота сменилась угрозами и побоями. Под юбкой Навии скрывались шрамы от плетки.

«Я наивно надеялась на ее любовь».

Филиппа обожала Вуда и Вивиан, готовая ради них на все. Навия завидовала их отношениям. Она мечтала о простой доброте — например, чашке чая с медом во время болезни. Но если она заболевала, Филиппа лишь кричала:

— Неужели нельзя хотя бы день не доставлять мне хлопот? Это просто простуда!

Навия перевела взгляд на горничную:

— Ты принесла завтрак?

— Да, миледи.

Шарлотта осторожно поставила поднос на тумбочку и отошла, наблюдая за конфликтом. Филиппа, и без того взбешенная, ощутила унижение от того, что Навия игнорирует ее.

— Навия! Ты меня не замечаешь? — возмутилась она.

Обычно девочка дрожала от страха, но теперь оставалась спокойной.

«Что случилось с ней? Вчера она была мышью, а сегодня дерзит!»

— Я не понимаю, Филиппа. За что мне просить прощения? — холодно спросила Навия.

— За то, что доставила неприятности лорду Вуду! — прошипела няня.

Он — наследник знатного рода, а Навия — выскочка, недостойная мешать его великому будущему.

— Ты — леди, пользующаяся всеми благами семьи Агнис. Как ты можешь позволить, чтобы наследника наказали несправедливо?

Навия, знавшая Филиппу вдоль и поперек, усмехнулась.

«Если она боготворит знать, я разрушу ее иллюзии».

Филиппа, видя насмешку, взбесилась.

— Наглая дрянь! Порка приведет тебя в чувство!

Она рванулась к Навии, сорвала одеяло и уже хотела схватить ее, когда та сказала:

— А, теперь я поняла, за что должна извиняться.

Голос Навии заставил Филиппу замереть. Девочка холодно взглянула на поднос: кусок хлеба размером с кулачок и миску воды, похожей на суп.

— Я только что поняла, что ты крадешь деньги, предназначенные для моего содержания. Мне стоит извиниться за то, что не заметила этого раньше. Так, Филиппа?