Никогда не думал, что снова увижу лицо Монта, но вот он стоял передо мной, постукивая деревянной ногой. Клаус сам привёл его ко мне. Я не мог понять, улыбается он или разъярён, — на его лице было и то, и другое разом.

— Давненько не виделись, — произнёс он.

— Это уж точно, — отозвался я, почёсывая затылок и вытаращив глаза. — Так, э-э… что ты здесь делаешь? Я думал, ты уехал домой…

— Мой «дом» теперь часть вашего королевства, — ответил Монт. — Так что в империю я так и не вернулся. Но все вокруг только и твердили: «как они отлично управляют», «этот Диас такой замечательный» и прочую подобную чушь… Скажу я тебе, это не место для павшего генерала.

Он заглянул мне прямо в глаза и продолжил:

— И всё это, всё до последнего, — твоих рук дело. И знай: я получил разрешение. Пошёл к тому, кто теперь заправляет местом, что я когда-то звал домом, и он сказал — валяй. Так что я следовал чёртовой букве закона, чтобы попасть сюда. Только попробуй теперь заскулить. Слышать ничего не желаю.

— Ты… э-э… получил разрешение приехать? Проделал такой путь? И что же ты планируешь делать?

— А ты ни капли не изменился, болван! Я здесь, чтобы заставить тебя пожалеть о том дне, когда ты посмотрел на меня свысока!

Монт ненавидел меня всем сердцем. Он был военным Империи, и когда мы сошлись в бою, я пожалел его из-за деревянной ноги. Этого он мне так и не простил. Мы взяли его в плен, но даже тогда он не переставал осыпать меня оскорблениями. Ничего по-настоящему опасного он не делал, так что выгнать его мы не могли, а убивать я тем более не собирался. Отдавать его королевским солдатам тоже не хотелось — слишком уж дурно те обращались с пленными, — и мы, в общем… просто оставили его в покое.

В ту пору Монт пытался до меня добраться всеми мыслимыми и немыслимыми способами, но, думаю, в конце концов у него просто закончились козни, потому что однажды оскорбления внезапно прекратились. А спустя несколько месяцев — в общей сложности где-то через год наших скитаний с ним — он вдруг заявил, что будет нам помогать.

— Не хочу быть нахлебником, — сказал он тогда и тут же добавил, не меняясь в лице: — Вы, жалкий сброд, у вас такой безнадёжный бардак, что мне даже жаловаться тошно.

А затем, для пущей убедительности, рявкнул:

— Если вас, головорезов, перебьют, всё, что у меня останется, — лишь тьма!

Выплеснув всё это, Монт взялся муштровать добровольческие отряды и следить за их строевым шагом. Хитрых стратегий он не любил, так что всё было очень прямолинейно. Они с Джухой без конца схлёстывались по этому поводу, но Монт стоял на своём насмерть и всегда добивался своего.

В конце концов Джуха и все солдаты прониклись к нему уважением, и со временем никто из нас уже не мог представить жизни без него. Думаю, мы провели вместе лет семь или восемь. Тогда Монт был непоколебим в своих привычках и никому не позволял заглянуть себе в душу, но теперь я, кажется, видел его насквозь — и Клаус тоже, потому что мы оба расплылись в улыбках, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

— А? Что за дурацкий вид? — рявкнул Монт. — Это всё ты виноват! Всегда был! Плачься теперь сколько хочешь — поздно. Прикончил бы меня тогда на месте, ничего бы этого не было! Но ты же не прикончил! И привычек моих не исправил! Это! Всё! Твоя! Вина!

Позади Монта засветился рог Аруны, заливая его спину мягким синим сиянием. Она давно умела оценивать души без свечения и всё мне объяснила, но сейчас, наверное, нарочно дала знак, чтобы раскрыть истинные намерения Монта.

Клаус стоял рядом с Аруной, и с каждой синей вспышкой её рога он всё больше терял над собой контроль — уже зажимал рот руками, едва сдерживая рвущийся наружу хохот.

— Слушай сюда, паршивец! — надрывался Монт. — Если бы я хотел твоей смерти — прикончил бы в любой проклятый миг, когда вздумается! Когда ты спал, когда мылся, когда нужду справлял… Я мог добраться до тебя когда угодно! Но я и пальцем не пошевелил, потому что хотел заставить тебя пожалеть о прошлом! Чтобы ты прочувствовал это до мозга костей — вот какая у меня была задача!

«Он синий. Такой синий…»

Возможно, в его словах и была доля правды, и сам он в них искренне верил, но в голосе не чувствовалось ни капли настоящей злобы.

— Чёрт возьми, парень! Ты вообще слушаешь?! Ах ты ж болван… Вечно таким был! Указания мимо ушей, все разговоры — туда же! Ты же однажды в одиночку полез во вражеский замок, битком набитый ловушками! У меня чёртова кровь стыла в жилах!

Рог Аруны запульсировал ещё более ярким синим, и теперь уже я сам был на грани того, чтобы расхохотаться. Сдерживаться становилось всё мучительнее. Проведя с Монтом столько времени, я вдруг понял, что благородство, стоявшее за всей этой яростью, проняло меня даже сильнее, чем я ожидал. К этому моменту моя рука уже прикрывала рот, и, казалось, ещё слово — и я взорвусь.

Но тут к нам подошли Сенай и Айхан, держа в руках миску.

— Вы теперь будете здесь жить? — спросила Сенай.

— Вы теперь житель деревни? — спросила Айхан.

Монт мгновенно остыл и заметно смутился.

— Ну, э-э… не знаю, как сказать, — забормотал он, приглаживая остатки волос, — и, честно говоря, мне не очень-то хочется переезжать, но, наверное, да… против собственной воли, да. Видите ли, мне больше некуда идти… Но, э-э… обещаю, я не буду путаться под ногами, милые юные леди, и буду усердно отрабатывать своё содержание, обещаю.

Каждое его слово по-прежнему отзывалось синим свечением. Близнецы переглянулись с Аруной, и та кивнула им, после чего девочки протянули Монту свою деревянную миску.

— Хорошо, тогда выпейте, пожалуйста, вот это, — сказала Сенай.

— Вам нужно это выпить, — добавила Айхан. — Это чай со множеством трав.

Я уже догадывался, что было в этой миске, и по лицам Аруны и Клауса видел: они тоже понимали.

— Ну, раз надо… — пробормотал Монт. — Хотя я никогда не разбирался в этих травяных отварах.

С этими словами он опустился на колени, бережно взял миску и осушил её одним большим глотком. И тут же вытаращил глаза.

— Что за… Это травяной чай?! — воскликнул он. — Он же такой сладкий и освежающий! То есть я, конечно, почувствовал примесь каких-то горьковатых, сырых трав — там точно был этот привкус, — но ничего подобного в жизни не пил!

Монт был озадачен, но близнецы молча улыбались. Это, казалось, послужило знаком для бааров и собаколюдов, которые именно в этот момент выбежали поприветствовать нового жителя. Все они хлынули к нему, пока он ещё стоял на коленях, и вскоре широченная улыбка расцвела и на его лице.

Вот так Монт и стал официальным жителем Илука. Конечно, мы сразу же поставили ему юрту.

На следующий день я умывался у колодца, когда Монт подскочил ко мне с перекошенным лицом — так, будто все его морщины стянулись в одну точку.

— Эй! Диас! — заорал он, хватая меня за воротник. — Что ты со мной сделал?!

— Я ничего не делал, — ответил я с некоторым недоумением. — Что-то случилось?

Я давно привык к тому, как Монт со мной обращался, — так было всегда, и меня это уже ничуть не задевало.

— Боль! — проорал он, всё ещё кривя лицо. — Она прошла! С тех пор как я потерял ногу, меня грызла адская боль! Порой я даже забывал про сон — настолько чудовищной она была! Но вчера я рухнул на подушку и не помню ничего! Вообще! Я впервые за десятилетия выспался по-человечески! Так скажи мне! Сейчас же! Что ты со мной сделал?!

— О-о…

Теперь всё встало на свои места. Я мягко положил руки на плечи Монта, чтобы удержать его на месте, и перевёл взгляд на Сенай и Айхан, которые как раз прогуливались по равнине с баарами.

— Девочки?! Что с ними?! — потребовал Монт, проследив за моим взглядом. — И не надейся, что сумеешь утаить от меня правду! Я из тебя её вытрясу!

Я сразу предупредил Монта, что всё, что сейчас прозвучит, должно остаться строго между нами, а затем рассказал про сандживани — то самое растение, что растёт у нас. Объяснил, каким загадочным образом оно к нам попало и насколько это вообще необъяснимо. Поведал, как оно исцеляет яды и хронические недуги и как — хотя потерянная нога не была болезнью как таковой — именно сандживани, скорее всего, сотворило чудо, уняв ту адскую боль.

— Когда ты решил здесь поселиться, Сенай и Айхан увидели в тебе друга и, видимо, решили дать немного сандживани, что выросло этой весной. Но учти: ты никому не должен об этом рассказывать. Если слухи разойдутся, неизбежно найдутся те, кто захочет использовать его в корыстных целях, и тогда все наши растения попросту увянут и погибнут.

Монт разжал пальцы, выпустил мой воротник и рухнул на колени. Ошеломлённый, он молча гладил деревянную ногу, а потом поднял на меня глаза — без тени привычного свирепого прищура, с выражением мягким и нежным, какого я у него ещё никогда не видел.

— Какого чёрта всё так обернулось? — пробормотал он. — Я ни слова не скажу. Ни единой душе. Да мне и в страшном сне не приснится навлечь беду на ангелов, сотворивших для меня такое. Но слушай… всё это так неожиданно, и я просто не знаю, то ли потрясён, то ли благодарен, то ли ещё что. Ни черта не понимаю…

Он ещё долго стоял на коленях и поднялся, только когда голос Аруны разнёсся по деревне, собирая всех на завтрак. Монт медленно выпрямился и побрёл к деревенской площади, по дороге останавливая каждого встречного и расспрашивая, какую работу он мог бы здесь взять на себя.

Вот так Монт и начал трудиться на благо Илука. Мы, конечно, были благодарны за помощь, но возникла одна проблема. Монт знал всё о солдатах-людях, однако в повадках собаколюдов не разбирался совершенно. Эти две расы были иначе устроены, думали по-разному, сражались по-разному и происходили из совершенно разных культур, а значит, и подходы к обучению у каждой были свои. Но поскольку оборона Илука держалась главным образом на собаколюдах, весь богатый опыт Монта оказался здесь, по сути, бесполезен.

— Да, хорошо, что у тебя есть талантливые собаколюды, но если, кроме них, никого — что прикажешь делать мне?! — возмущался Монт. — Где у тебя нормальные солдаты?! Неужто во всём владении нет ни одного человеческого воина? Кроме старушек да старика — только Клаус и этот чиновник! Да что я вообще могу для тебя сделать?!

У Монта случился приступ ярости, и несколько дней после этого он пребывал в унынии — мучился тем, что не может толком помочь. Я считал, что в его-то годы самое время взять весь накопленный опыт и изложить в книге или передать знания близнецам, а остаток дней просто прожить в покое, но Монт был одержим желанием принести Илуку пользу… и отплатить близнецам.

Словом, несколько дней для него выдались по-настоящему мрачными.

А потом, однажды утром, сразу после завтрака, примчался масти от Клауса с пограничной заставы. Собаколюд принёс весть, которая разом оборвала все мучения Монта.

— Прибыла группа ваших друзей, — доложил он. — Очень большая, во главе с сэрами Джо, Лоркой и Райаном. Думаю, их там около тридцати. Все как один говорят, что сражались с вами бок о бок в былые дни!

«Джо, Лорка, Райан...»

Как и сказал масти, все трое были моими боевыми товарищами. Я рассказывал о них Аруне и близнецам ещё зимой, когда мы коротали вечера в нашей юрте. Я думал, что после войны все они разъехались по домам, но, похоже, около тридцати из них сейчас стояли у ворот моих владений.

Честно говоря, я хотел, чтобы они наслаждались мирной жизнью со своими семьями. Но пока я опускался на колени, чтобы поблагодарить юного масти и погладить его, Монт уже расплылся в ухмылке, которую невозможно было стереть, и решительно зашагал к пограничной заставе.

— Монт! — крикнул я. — До заставы слишком далеко, чтобы идти пешком! Возьми хотя бы лошадь или попроси кого-нибудь запрячь повозку!

Не знаю, расслышал меня Монт или нет, но он не сбавил шаг ни на мгновение. Сначала перешёл на рысцу, а потом и вовсе сорвался в сумасшедший бег. Я проводил его взглядом и вздохнул.

— Присмотри за ним, ладно? — попросил я собаколюда.

А сам направился к конюшне. Оседлал Бэйлерса и попросил Колма присоединиться ко мне вместе с нашим диким скакуном, которому мы всё ещё не дали имени, и мы двинулись прямиком к пограничной заставе.