Где кончается ложь и начинается правда?

А точнее... существует ли вообще правда?

— Просто… обними меня.

Чэа встала на цыпочки и обвила его шею руками, словно собиралась поцеловать.

Он без колебаний коснулся её губ, а затем, скользнув рукой ей за спину, притянул ближе.

— Как мне тебя обнять?

— Просто… как раньше.

— Без жалости войти в тебя?

— Да.

Поцелуй растворился в его усмешке. Чэа подняла взгляд, до этого упрямо державший опущенным.

В темноте, к которой привыкли её глаза, вспыхнули синие радужки Чжу Сынёна.

— Ты не хочешь?

— А если не хочу?

В ту же секунду его объятия ослабли. Он усмехнулся, презрительно качнув головой, и отвернулся.

Холод коснулся её обнажённых плеч.

Это явный отказ. Отторжение.

Чэа стало не по себе до озноба. Она бы убежала отсюда, если бы могла. Сжав губы, женщина смотрела ему вслед.

Чжу Сынён не обернулся. Он опустился в единственное офисное кресло перед длинным столом, протянувшимся от одной стены до другой, и сунул сигарету в рот.

Чэа подняла с пола рубашку, медленно просунула руки в рукава и натянула через голову.

Хорошо, что темно… Она и без зеркала знала, как сильно пылает её лицо.

Чэа схватила пальто, закинула сумку на плечо. Чжу Сынён наблюдал за ней исподлобья, но закурил только теперь.

— Я пойду.

— Сядь.

В его голосе скользнуло давление, от которого Чэа поёжилась, оглядываясь по сторонам.

— Здесь негде сесть.

— Вот сюда.

Он похлопал себя по бедру. Чэа удивлённо вскинула брови.

— Я не понимаю, чего ты хочешь.

— Мне тебя самому усадить?

Сынён небрежно затушил сигарету о столешницу и взял стакан, доверху наполненный льдом. Чэа подошла ближе, но не села к нему на колени. Вместо этого она облокотилась на стену в нескольких шагах.

Чжу Сынён взглянул на неё поверх края стакана. В его глазах темнело что-то глубокое.

— Что ты задумала?

Чэа горько усмехнулась.

— Самой интересно. Зачем я вообще поднялась на пятнадцатый и стала тебя искать?

Его взгляд скользнул по её уставшему лицу. Хан Чэа, как всегда, привычно улыбнулась, криво и вымученно.

Сынён наклонился вперёд и потянул её за руку. Она не сопротивлялась и позволила усадить себя на колени.

Он запрокинул голову, прислонившись к спинке кресла, и прикоснулся к её щеке — всё ещё тёплой, влажной от слёз. Сынён провёл по коже пальцами, мягко, будто щекоча, а затем взглянул прямо в её тёмные глаза.

На мгновение Чэа показалось, что тревога, так долго её гнавшая, ослабла. Но почему? Почему вместо страха где-то внутри растёт странное, противоречивое чувство облегчения?

— Чжу Сынён. Скажи… «Чэа». Назови моё имя.

Его губы дрогнули в ленивой ухмылке, язык мелькнул за приоткрытыми зубами.

— Чэа.

Она не сводила глаз с его губ.

— Ещё раз.

На этот раз он произнёс её имя чуть отчётливее и громче:

— Чэа. В чём дело?

Он притянул её ближе, обнимая за плечи. Чэа крепко зажмурилась, спрятав лицо у него на плече. А потом её прорвало. Слёзы, до этого запертые внутри, разом хлынули наружу.

Чжу Сынён тихо, успокаивающе гладил её по голове, постукивал по спине, не произнося ни слова.

Будто знал всё о её ранах.

Первый, кто обнял, назвав Чэа по имени. Кто принял её, Хан Чэа, целиком. И, как назло, этим человеком оказался Чжу Сынён.

---

— Тц.

Он цокнул, подняв её ступню из горячей воды.

От резкого движения тело соскользнуло вниз, и Чэа едва успела ухватиться за край ванны, чтобы не растянуться в ней полностью.

— Ноги все в ссадинах, а икры и бёдра будто после марафона — каменные. Что ты вообще вытворяла? Головой не думала?

Он был прав. В такую погоду, при минусовой температуре, идти несколько километров на каблуках — чистое безумие.

Говорят, боль можно заглушить ещё большей болью. Если бы голова не была так забита мыслями, Чэа, возможно, давно бы сдалась.

— Шла. Километров десять.

Смущённо дёрнув ногой, она попыталась вырваться, но Сынён не отпустил.

Несколько минут назад они поднялись с 15-го этажа в пентхаус и разошлись по своим комнатам, чтобы переодеться. А потом встретились снова.

За это время Чжу Сынён успел отослать всю прислугу. Даже заведующую Кан он отправил к Квону Хидже.

Как только они остались одни, он без лишних слов стянул с Чэа одежду и посадил в ванну.

Всё произошло так естественно, будто так и должно быть. У неё не осталось ни времени, ни сил сопротивляться.

— Саморазрушение — твоё новое хобби?

Она яростно покачала головой, вновь пытаясь высвободить ногу, но он держал крепко.

— Я сама могу помыться. Уходи.

Чэа изо всех сил дёрнула ногу, и Сынён всё-таки отпустил лодыжку, но тут же наклонился, опершись руками о край ванны.

— А ещё недавно просила, чтобы я тебя отымел. Передумала?

— Это ты сказал, что не хочешь.

Его губы приподнялись в едва заметной ухмылке.

— Я же говорил: как бы ни горело, без презервативов ничего не будет. А их на 15-м нет.

Выпрямившись, он небрежно взъерошил её мокрые волосы.

— Помойся и выходи.

Чжу Сынён был слишком высоким, слишком крепким — его присутствие заполняло всё пространство вокруг.

Когда он ушёл, Чэа сжалась, обхватив себя руками. Под водой были видны ноги, усеянные мелкими порезами и синяками.

Почему же он так себя ведёт? Почему человек, такой как Чжу Сынён, обращает внимание на меня — обычную, ничем не примечательную?

1512. Проектная комната, о которой говорил Пак Минсу, находилась на 15-м этаже. Спрятанная среди обычных жилых квартир.

Но что-то здесь не так.

Пак Минсу утверждал, что не знает, где именно находится проектная комната. Однако обнаружить лифт, застывший на пятнадцатом этаже, не составляло большого труда.

За всё это время бесчисленные информаторы, которых Чхве Сохун подсылал к нему, так и не смогли найти этот этаж?

А вдруг… он меня проверяет? Знает, но делает вид, что нет, чтобы узнать, передам ли я ему эту информацию?

С другой стороны, сложно поверить, что такой осторожный человек, как Чжу Сынён, так легко раскрыл бы мне 15-й этаж.

Наверняка он следил за каждым моим движением с тех пор, как я вошла в здание, используя камеры наблюдения.

Никому нельзя верить.

Пока ещё слишком рано говорить о каком-либо доверии между нами. Чувство облегчения, которое я испытываю рядом с ним, не имеет ничего общего с доверием.

— Ха-а…

Придя к такому выводу, Чэа поднялась. По бледному, худощавому телу стекали прозрачные капли.

Рука, которая потянулась за большим полотенцем, едва заметно дрожала.

Она быстро вытерлась, оделась и вышла из ванной. Чжу Сынён сидел на краю кровати, задумчиво разглядывая аптечку, лежащую рядом с ним.

Образ, застывший в её голове где-то между подростком и взрослым, окончательно стёрся. Перед ней больше не было того Чжу Сынёна из 7-го класса 3-го года.

— Спасибо за ванну. Она пришлась кстати.

Чэа нарочно заговорила, чтобы он обратил на неё внимание, и подошла ближе.

— Волосы не высушила.

— А, я в своей комнате высушу.

Чжу Сынён кивком указал на место рядом с собой и похлопал по матрасу.

— Даже если моя комната тебе не нравится, сегодня придётся потерпеть.

Она и не думала, что он так легко её отпустит, но теперь, когда нужно было сделать шаг в его сторону, ноги словно налились свинцом.

Особенно после того позора, что я устроила в проектной комнате.

Чжу Сынён, бросив на неё мимолётный взгляд, ухмыльнулся. Затем он взял стул, поставил его перед ней и сел, а после постучал ладонью по своему бедру, чуть вскинув подбородок.

— Давай сюда ноги.

— Зачем?

— Я не особо люблю кровь.

Как мило.

Чэа опёрлась руками о матрас, подняла обе ноги и положила ему на колени.

Он спокойно открыл аптечку, достал пластыри разных размеров и начал заклеивать ссадины.

Из-за мороза она даже не заметила, как натёрла ступни. Особенно пострадал мизинец — выглядел просто ужасно.

Но больше всего Чэа смущало, как её ступня идеально помещалась в руке Сынёна.

Она никогда не считала свои ноги особенно маленькими, но из-за его огромных ладоней они казались просто крошечными.

— Мда, ноги у тебя страшные.

— Знаю.

Чэа попыталась выдернуть ступню, но он коротко хохотнул и поцеловал её в подъём. Затем крепко сжал.

— Зато маленькие.

— Это у тебя руки огромные.

— Может, закончим то, что не успели?

Его голос звучал так небрежно, словно он предлагал поиграть в настольную игру. Сынён чуть наклонился, а затем лёгким движением уложил Чэа на спину и накрыл её губы поцелуем.

Длинные, влажные волосы прилипли к коже, вызывая лёгкую дрожь, но Чэа знала, что они скоро высохнут.

Настойчивый язык проник глубоко, исследуя каждый уголок её рта. Слюна смешалась, дыхание участилось. Чэа обвила шею Чжу Сынёна, который теперь был сверху.

С самого начала, когда они взялись за руки и вошли в лифт, она знала, что проведёт ночь в его комнате. И ей не казалось это чем-то неправильным.

Почему-то взять его протянутую руку было гораздо приятнее, чем принимать показную доброту Чхве Сохуна.

Может, я сошла с ума? Он же преступник, плохой человек, но почему…

Чжу Сынён скользнул рукой под рубашку, сжал грудь. Ощущение мужского веса, давящего на неё, было приятным.

Он скользнул языком по чувствительной коже и снял с неё рубашку через голову, не прерывая поцелуя.

На мгновение их губы всё же разошлись, но он снова прижался к ней, целуя с той же жадностью, что и раньше, одновременно лаская грудь.

— Ах…

Она запрокинула голову, тяжело дыша. Её взволнованный вздох тут же растворился в его поцелуе.

После горячей ванны кожа Чэа была тёплой и влажной, как пудинг.

Его нижняя часть тела напряглась. Сынён языком скользнул по груди, которую он сжал обеими руками. Он взял в рот светло-розовый сосок, отчего её тонкая талия затрепетала. Высунув язык, Сынён прошёлся им снизу вверх, перед тем как снова захватить сосок, а затем его рука скользнула к ней в штаны.

— Красиво намокла.

Скользкие пальцы, размазывающие смазку, были такими явными, что Чэа не могла не замечать каждое мимолётное движение.

Её сердце колотилось, как сумасшедшее, а Чжу Сынён, напротив, оставался спокойным и расслабленным, медленно и уверенно массируя клитор.

Затем он глубоко ввёл один палец в узкое отверстие. Возбуждённый член слегка задел её колено.

Сынён вытащил руку, стянул с неё штаны до лодыжек и сел между её ног, схватив Чэа за бёдра. Большими пальцами он раздвинул набухшие, влажные от сока губы и прижался к ним ртом.