Глава 101

Как только я попыталась встать, Эмери Нилам потянула меня за рукав платья и зашептала. Слова, слетевшие с ее губ, были сладким соблазном, перед которым оказалось трудно устоять.

— Собираетесь пойти на чтения? Может, еще раз обдумаете мое недавнее предложение?

Я спросила в ответ:

— Каким образом? Разве пюшер не разгневается?

— Не беспокойтесь об этом. Она не из тех, кто станет гневаться из-за подобного.

И все же, какой бы мягкой и великодушной ни была женщина, на собственном чаепитии у нее неизбежно проявляются властные замашки. Словно у правительницы.

Чем выше статус дамы, тем сильнее это заметно: затронут вопрос возвышенного престижа, который благородные особы ощущают особенно остро. Именно на это я и опиралась. И поэтому не могла поверить словам Эмери.

— Но ведь всегда есть вероятность а вдруг.

— Нет, поверьте мне. Повода для тревог действительно нет. Если хотите, я поклянусь своим именем.

— Конечно, я знаю, что клятва именем надежнее любой другой. Но войдите в положение человека, впервые оказавшегося в такой ситуации: мне нужны более веские доказательства. Между нами еще не выстроено то доверие, на которое можно было бы опереться, верно?

— Что вы хотите, чтобы я сделала?

Я ответила ей ее же словами. Это был намек: прояви смекалку и сама предоставь доказательства, чтобы я смогла поверить.

— А что, по-вашему, мне стоит попросить?

Меж бровей Эмери пролегла глубокая складка. Приоткрытые губы дрогнули, словно она собиралась что-то сказать.

Я спокойно ждала. Тем временем все остальные ушли, и мы остались в комнате совершенно одни.

— Хорошо. Буду с вами откровенна.

Спустя несколько минут Эмери со вздохом заговорила. У нее был непростой характер, но она все же оставалась «шутом» императрицы.

— Пюшер недолюбливает мадам Шатору. Это естественно, учитывая, какое пагубное влияние та оказывает на светское общество. Поэтому госпожа не желает, чтобы такая юная и невинная леди, как вы, попала под ее тлетворное влияние.

Эмери Нилам сводила личное противостояние императрицы и Шатору к сугубо общественному долгу, подчеркивая, что делается это все исключительно ради меня. При этом она напустила на себя печальный вид, делая вид, будто искренне переживает.

— Взять хотя бы историю с балом. Благонравная и честная девушка даже не подумала бы в нем участвовать. Этот поступок оставил бы пятно на вашей чести. Зачем вы написали письмо мадам Шатору?

Затем она начала давить на меня, выставляя все так, будто эта ситуация возникла исключительно из-за моего опрометчивого проступка. Это была ловкая маскировка, призванная отвлечь внимание от ее последних слов и заставить счесть их пустяком. Ее коварство было достойно аплодисментов.

Будь я наивной девицей, то бросилась бы оправдываться и выложила бы причину, по которой написала мадам Шатору.

— Какое отношение это имеет к нынешней ситуации? — переспросила я, всем видом показывая, что совершенно ее не понимаю.

— Пюшер любопытно, насколько померкла ваша искренность. Таких женщин, как мадам Шатору, во дворце достаточно и одной.

Я нахмурилась и ответила ледяным тоном. Я вела себя крайне резко — словно меня заботило не оскорбление мадам Шатору, а невыносимость того, что меня стригут с ней под одну гребенку. Мелко дрожащие плечи идеально подходили для выражения презрения.

— О, нет. Если бы я ей не пришлась по нраву, она бы с самого начала не пригласила меня и не позволила бы сесть за стол. Разве есть другой возраст, когда так сильно зависишь от чужих слов, как мой? Поэтому, если моя лилейная чистота ставится под сомнение, я лучше просто уйду. Даже если мне больше никогда не позволят ступить во дворец.

— Поэтому вам нужно лишь честно во всем признаться. Пюшер любит искренность.

Словно разыгрывая гиперболизированную пьесу, Эмери так старательно изображала благочестие, что я едва сдерживала смешок.

Но поскольку рассмеяться в лицо я не могла, то лишь крепко стиснула зубы и, изобразив тревогу, осторожно произнесла:

— Но что, если мои слова исказят? Знай вы, чего именно я боюсь, вы бы не стали так настаивать. Лучше уж я пойду к пюшер и смело во всем признаюсь лично.

— Нет. Иногда лучше говорить через посредника. Пытаться достучаться сквозь туман бесполезно: пока не покажешь истинную суть, доверия не заслужишь. Вы еще плохо знаете светское общество. Потому ведете себя так дерзко. Но ваша смелость скоро обернется стыдом и страхом.

Она тихо произнесла слова предупреждения. Это было жуткое предзнаменование: словно изначально планировалось, что если мадам Гийомен потерпит неудачу, за меня возьмется Эмери; словно было задумано, что когда императрица уведет остальных дам, мы останемся беседовать наедине; и что кабинет уже превратился в самое настоящее «логово демонов».

Я сделала шаг назад. Носок моей туфельки уже был повернут в сторону кабинета. Эмери Нилам заметила это, и лицо ее постепенно исказилось.

— Знаете, в чем особенность юных? Они совершенно не ведают страха, пока не столкнутся с ним лицом к лицу.

— Вы пожалеете. Возможно, даже выбежите оттуда в слезах.

Я натянула на губы улыбку. Всем своим видом показывая, насколько это нелепо.

Утверждая, что я пожалею, Эмери ошибалась. Если бы я боялась испытать подобное, то изначально даже не переступила бы порог дворца. Даже ради приглашения императрицы.

Я бы скорее рискнула навлечь на себя осуждение, намеренно скатившись с лестницы, или вызвала бы у себя жар, притворившись тяжелобольной.

Ведь ни одна светская дама не любит, когда ее называют безнравственной невеждой. И императрица не была исключением.

Однако я приняла это приглашение, невзирая на страх, и теперь совершенно отчетливо понимала, чего она от меня хочет.

Я также убедилась в том, насколько сильную тень мадам Шатору она во мне видит. Теперь оставалось лишь довести дело до конца.

Острые упреки и пренебрежение, презрение и злоба — я вдоволь натерпелась этого в прошлом, поэтому пугаться их сейчас было бы просто смешно.

Логово демонов? Да разве в светском обществе есть хоть одно место, куда не падала бы тень? Это мир, где безупречное искусство без единого пятнышка считают неимоверной скукой и лишь презрительно фыркают над ним.

Когда я приблизилась к двери, ведущей в кабинет, Эмери произнесла последнее предупреждение. Протянутая ею рука, прикрывающаяся великодушием, была верхом высокомерия:

— Вы с этим не справитесь. Так почему бы вам просто не принять эту небольшую услугу?

Шуты служат лишь мимолетной забавой для глаз, потому что их таланты весьма ограничены.

А уж если шут в маске, за которой не видно его забавной мимики, интерес к нему пропадает еще быстрее.

Эмери Нилам была именно такой. Ее мастерство превосходило навыки мадам Гийомен, но в плане зрелищности она на шаг ей уступала.

Я молча поклонилась, словно благодаря за проявленную заботу. А затем, не колеблясь ни секунды, подошла и открыла дверь кабинета.

Кабинет императрицы состоял из гигантских книжных шкафов и напоминал библиотеку в миниатюре. Места для гостей располагались прямо по центру, и лишь письменный стол у самого окна выдавал тот факт, что это сугубо личное пространство.

Дамы сидели в кружок вокруг императрицы. Лишь читающая дама стояла на своем месте.

Должно быть, она читала стихи — когда я вошла, комната была наполнена метафоричными и глубокомысленными фразами.

Чтица, видимо, достигла эмоциональной кульминации: на сцене признания в любви ее голос зазвучал так страстно, что увлек за собой всех присутствующих.

Голос, скрежещуще льющийся из груди при низко опущенном подбородке, поразительно напоминал мужской.

Возможно, именно поэтому, когда отзвучала последняя рифма, щеки большинства присутствующих пылали, как у юных дев, в которых пробудилась любовь.

— Прекрасное чтение, — похвалила императрица.

Дама, выражая глубокое почтение, слегка присела и сделала легкий поклон. Затем она передала книгу подошедшей фрейлине.

Именно в этот момент другая фрейлина подошла ко мне, сидевшей с самого края, и протянула книгу.

На черной обложке не было названия, поэтому угадать содержание было невозможно. Я хотела было перелистнуть пару страниц, чтобы взглянуть, но раздался голос императрицы, лишив меня и этой возможности:

— Как насчет того, чтобы теперь почитала леди Сисыэ? В свете хорошо известно, что мадам Лавальер любит чтение вслух, так что мне крайне любопытно оценить мастерство, которым вы услаждали ее слух.

Я поднялась с места. Все взгляды устремились на меня. Встревоженное лицо Роэны тоже было отлично видно.

Я перевернула страницу. На первом листе было стихотворение. Я как-то бегло читала его для общего литературного развития, но для салонных чтений это была слишком уж заезженная поэзия.

Это стихотворение юные аристократки неизменно проходят на уроках литературы. Видимо, оно идеально отвечает вкусам учителей, раз его чтение стало обязательной программой. Впрочем, из-за длины и нудного содержания этот урок обычно заканчивают довольно быстро.

Как бы то ни было, стихотворение выбрала сама императрица, поэтому читать пришлось сразу, без колебаний. Я начала декламировать медленно, в меру громким голосом.

«О Империя, о сияющий свет! О любовь, чья свежая красота подобна зеленому ростку, пробивающемуся сквозь талый снег!» — эти первые строки были настолько известны, что глаза слушательниц моментально заволокло скукой.

Даже сама императрица, выбравшая этот стих, мерно обмахивалась веером и смотрела куда-то в сторону. С неподдельным интересом слушала одна лишь Роэна.

С каждой перевернутой страницей осанка дам становилась все более расслабленной. Некоторые уже вовсю шептались и болтали с соседками.

Внимание аудитории быстро рассеялось. Терпеливо читать стихи под гул голосов — задача не из легких. Особенно когда не дошла еще и до середины произведения.

Именно тогда, дойдя до пятнадцатой строфы, я замерла. Чтение пришлось прервать: фраза неуловимо отличалась от той, что осталась в памяти.

Я не была уверена до конца, но на уроках мы учили эти строки иначе. Легкое сомнение переросло в нерешительность. От мысли «не может быть» голова пошла кругом.

Впрочем, из-за того, что стих помнился смутно, полной уверенности у меня не было. Я подняла взгляд на императрицу. Ее решительный взор из-под густых ресниц словно приказывал: «Читай дальше».

Дамы, которым до этого не было дела до моего чтения, тоже почувствовали неладное. Они прервали беседы и уставились на меня.

— В чем дело? Неужели попалось незнакомое слово?

Чья-то язвительная насмешка прозвучала явно намеренно.

Императрица подняла руку, подзывая фрейлину, и что-то ей шепнула. Получив указание, та подошла и забрала у меня книгу. Томик, раскрытый на злополучной строфе, лег в руки правительницы.

Она посмотрела на страницы непроницаемым взглядом, а затем передала книгу даме по правую руку.

— Что скажешь?

— Написано с ошибкой, ваше величество.

— Бедная юная леди, должно быть, попала в крайне неловкое положение.

Дама отдала книгу стоявшей позади фрейлине и продолжила:

— Впрочем, ей следует продолжить. Разве это не самое базовое стихотворение? Раз она поняла, что строфа неверна, значит, знает правильный текст. Так что проявите снисхождение к ее недавней заминке и позвольте дочитать стих. Она обязана сделать это хотя бы ради собственной чести.

Фрейлина вернула мне томик. Внимание всех присутствующих было приковано ко мне, их взгляды тяжело давили.

— Пусть будет так. Леди, продолжайте. Ошибка всего в одной строфе, это не составит труда, — произнесла императрица.

Я незаметно прикусила щеку изнутри и подумала.

Меня подставили.