Глава 555. Не прощай мне грехов моих

В землях, где процветал политеизм и дозволялось поклоняться множеству богов, клеймо еретика означало лишь одно: от тебя отвернулись все боги сразу.

Если сказать проще: в обществе, где религия была столпом всего, еретика даже за человека не считали.

Соответственно, заклейменный еретиком терял право на нормальную жизнь.

А уж если жизнь сосредоточена в городах — куда было податься такому изгою?

Оставалось либо уйти в разбойники, либо бежать в пустынные оазисы Запада или дикие приграничные земли Востока.

Путь этот был долог и опасен, и многие расставались с жизнью, так и не добравшись до цели.

Один историк, трезво смотрящий на вещи, как-то написал, что именно массовая охота на ведьм и гонения на еретиков стали главной причиной разрастания бандитских группировок. Впрочем, этого учёного в итоге тоже объявили еретиком и сожгли на костре, так что правду предпочли забыть.

Еретиком считался тот, кто исповедовал идеи, противоречащие основным религиозным догмам континента, или поклонялся ложным идолам.

То есть настоящими еретиками в полном смысле этого слова были сектанты-культисты — те, кого отвергли все боги и кого церковь официально признала врагами.

Но на практике ярлык «еретик» был как дышло: куда повернёшь, туда и вышло.

Любой, кто не был наивным простаком или слепым фанатиком, прекрасно это понимал.

В идеальном мире еретиками должны были называть только культистов. Но разве наш мир идеален и честен?

Неспроста в обиход вошло понятие «охота на ведьм».

Много ли на континенте нашлось бы смельчаков, готовых пойти против настоящей, могущественной Ведьмы?

Маги на своей территории становятся в несколько раз опаснее, так что соваться в их логово, чтобы убить Ведьму… На такое решился бы только безумец, но и тот бы там и сдох. А раз такие храбрецы долго не жили, то их и не осталось.

К тому же, зачем убивать Ведьму, которая сидит в своём убежище и никого не трогает, мирно занимаясь исследованиями?

Конечно, не все ведьмы были безобидными.

Среди культистов до сих пор встречались маги, вырезающие детские сердца для ритуалов, но Церковь почему-то не спешила отправлять к ним свои карательные отряды.

Причину для бездействия всегда можно придумать.

Если взглянуть на истинную суть церковной охоты на ведьм — впору было испытать приступ тошноты.

Конечно, в нынешние времена подобные зверства случались не так часто.

Но и сказать, что они исчезли полностью, было нельзя.

Мир несправедлив, а к слабым он несправедлив вдвойне.

Именно эта несправедливость и сделала Аудина еретиком.

«Отец мой, неужели Ты покинул меня?»

Аудин бесчисленное множество раз задавался этим вопросом и даже пытался отречься от веры.

Но Бог ни разу не лишил Аудина доказательства своей любви.

Святая сила — благословение Бога Войны — по-прежнему непоколебимо пребывала в нём.

Так было в день изгнания, так оставалось и поныне. Если бы он был истинным еретиком, отвергнутым Небесами, его святая сила должна была исчезнуть в тот же миг. Таков закон.

Но она не исчезла.

А поскольку Церковь не могла отнять то, что даровано Богом, им пришлось прибегнуть к магическим печатям, чтобы сковать её.

Именно эта история и крылась за словом «еретик», прозвучавшим из уст Аудина.

— Ты — еретик.

Таков был вердикт Церкви.

Почему?

Раньше Аудин догадывался, но закрывал на это глаза. Теперь он знал это точно, хотя правда была горькой.

Клеймо еретика часто использовалось Церковью не для защиты веры, а ради политической выгоды и укрепления позиций.

Аудин стал одним из таких политических символов.

Человек, одаренный Небесами, но отказавшийся исполнять долг Инквизитора и восставший против Церкви.

Произнеся эти слова, Аудин опустил взгляд на свои руки, сжимавшие поводья. На мгновение ему показалось, что с его пальцев на землю капает кровь.

Руки, сотворившие столько зла. Руки, которые хватали, запирали в темницы и пытали невинных людей.

«Не прощай мне грехов моих».

Аудин мысленно произнёс первую строчку своей утренней молитвы. Он читал её каждое утро с того самого дня, как покинул пост Инквизитора.

Услышав слова Аудина, Энкрид поднял склонённую голову.

Всю дорогу Энкрид ехал молча, глубоко погружённый в свои мысли. Его взгляд блуждал где-то в пустоте, но теперь в глазах вспыхнул свет. Он повернулся.

Их взгляды встретились. Рем тоже посмотрел на Аудина.

Во взгляде Рема читалось: «Чего этот медведь-переросток несёт?».

Энкрид держал поводья в одной руке, его спина была прямой, но плечи оставались расслабленными.

Умение держать такую осанку в седле говорило о превосходных навыках верховой езды.

Лошади шли лёгкой рысью, осенний ветерок приятно холодил кожу, а солнце слегка припекало.

Копыта ступали по пожелтевшей траве.

«Как там назывались эти земли?»

Отогнав праздные мысли, Энкрид спокойно спросил:

— И что, хочешь, чтобы я тебя обложил трёхэтажным матом? Скажи, я обложу.

На первый взгляд, абсолютно равнодушный ответ.

Человек открывает тебе главную тайну своей жизни, а на неё реагируют вот так?

— Нужно обматерить? Это я тоже могу! Ну-ка, медвежья морда, как бы тебя обозвать покрепче?

Рем тут же радостно встрял в разговор. Хорошо хоть не ляпнул про «младшенького».

Аудин на мгновение потерял дар речи.

Он, конечно, пытался предугадать реакцию командира.

Всё-таки они прошли через многое.

«Ясно. И что дальше? Что мне с этим делать?» — примерно такого ответа, лишенного всякого интереса к слухам, он и ожидал.

Но услышанное выбило его из колеи.

Обложить матом? Почему он вообще это предложил?

— Разве ты не этого хотел? — добавил Энкрид.

И от этой короткой фразы в голове Аудина словно вспыхнула молния. Это было внезапное озарение.

«Я… хотел, чтобы меня обругали?»

То, почему поползли слухи, и почему он, несмотря на них, остался в Бордергарде — Энкрид наверняка обо всём догадывался.

Но зачем Аудин признался в том, что он еретик?

Разве он не хотел, чтобы кто-то осудил его грехи и покарал его?

Бог не наказал его. Аудин, с его благородной и почти болезненно безупречной верой, искренне считал, что ещё не понёс наказания. Он верил, что всё ещё безнаказан.

— Самобичевание — паршивая привычка, — равнодушно бросил Энкрид.

— При чём тут самобичевание? Давай я его просто от души обложу! Эй ты, медведь косолапый, мёдом обмазанный, чтоб тебе пчёлы глаза выжрали!

Рем в последнее время пытался практиковаться в витиеватых оскорблениях, но эта попытка была откровенно жалкой.

— Как-то не очень звучит, — заметил Энкрид.

— Тц, согласен, херня получилась.

Аудин даже не слышал словесного поноса варвара, а потому не отреагировал.

Командир был прав. То, чем он занимался, было самобичеванием.

Писание гласило: не вреди телу своему, дарованному Господом.

Но разве эти слова касались только плоти?

А как же разум? Как же душа? Как же сердце?

Аудин ни на секунду не прекращал тренировать своё тело, но его душа не знала покоя.

Он постоянно истязал себя. Было ли это добровольной аскезой? Попыткой духовного очищения?

Нет.

Вспоминая свои прошлые грехи, Аудин безжалостно рвал на куски, давил и избивал собственную душу. И даже не искал этому оправданий.

Спроси его кто-нибудь зачем, он бы ответил: так нужно.

Раз он не может заслужить прощение за свои преступления, он должен был постоянно напоминать Небесам о своих злодеяниях.

Это был безмолвный крик, молящий о наказании. Да, так оно и было.

— А-а-ах…

Из груди Аудина вырвался глубокий, вибрирующий вздох. Его мощный голос эхом разнёсся по округе.

«Отец мой Небесный, Ты вновь преподал мне урок».

Если самобичевание противоречит Писанию, значит, предаваясь ему, он лишь всё дальше уходил с праведного пути.

А значит, с этим нужно покончить.

«Я больше никогда не освобожу свою Святость».

По крайней мере, ради самого себя он этого не сделает. Даже под угрозой смерти.

Это не искупление. Аудин знал, что не смеет просить о прощении.

Запечатанная внутри него божественная сила внезапно пришла в волнение.

Осознание истины готово было выплеснуться наружу сияющим светом, но Аудин усилием воли подавил его.

Если бы он сейчас сломал печати, накопленная за это время святая мощь вырвалась бы ослепительным взрывом. Но он не стал этого делать.

Аудин дал себе очередную клятву.

«Эта сила предназначена не для меня».

В этот момент, сквозь мерный перестук копыт, с неба донёсся крик орла.

Пи-и-и-и-и!

Энкриду этот звук напомнил свист свистящего кинжала. Рем же, услышав тот же крик, усмехнулся:

— Если это было твоё «признание», тогда вот тебе моё: я уроженец Запада.

— А я — житель Континента, — в тон ему добавил Энкрид.

Аудин привычно рассмеялся.

Они прекрасно знали, что Церковь вышвырнула его, назвав еретиком, и так же прекрасно знали, что никаким еретиком он не был. Так что Энкрид своей грубой шуткой просто дал понять: хватит нести чушь.

Услышать такое от невежественного варвара и сурового командира было лучшим доказательством того, что за время, проведённое вместе, они стали настоящими товарищами.

Кя-а-а-ак!

Следом за орлиным криком раздался клёкот монстра.

Резонанс этих звуков был совершенно разным. Один крик был чистым и вселял трепет, второй звучал как раздражающая, мерзкая какофония.

Вдалеке, хлопая крыльями, показалась стайка гарпий. Не сказать чтобы близко, но и не слишком далеко.

Вблизи столицы или Бордергарда монстрам было не разгуляться. А вот на тех участках Безопасного Тракта, где патрули ещё не закрепились, звери и твари стали появляться всё чаще.

Выгнанные с обжитых мест, монстры сбивались в кучи, образуя новые колонии.

Гарпий было немного, но, оставь их в покое, они могли стать проблемой для проезжающих. Тем более что разобраться с ними не составляло труда.

— Я займусь ими.

Едва Рем это произнёс, Энкрид кивнул.

Для обычных путников или торговцев это была бы серьёзная угроза, но только не для Рема.

Дикарь с Запада пришпорил коня, и под стук копыт в воздух взметнулось облако пыли.

Из-за отсутствия дождей земля была сухой, поэтому поднятая пыль быстро заслонила обзор.

Наблюдая за оседающей пылью, Аудин снова заговорил:

— Я был Инквизитором.

Если слухи, распущенные им же самим, были самобичеванием, то это было настоящей исповедью.

— Угу.

И реакция Энкрида осталась прежней. Аудин начал рассказывать о своём прошлом. Это не заняло много времени.

Он уместил свою жизнь в несколько коротких и ясных предложений:

Сирота. Священник, заменивший ему отца. Сомнения, зародившиеся во время судов над еретиками. И, наконец, уход из Церкви.

В этом рассказе не было ни слов о том, почему он пришёл в Бордергард, ни о прозрениях, которые он обрёл в пути. Сухая, лишенная эмоций выжимка фактов.

Энкрид подумал, что из Аудина вышел бы никудышный рассказчик.

— Ясно.

И снова — ни капли сочувствия или показного сопереживания. Просто принял как данность.

Да и что он мог сказать?

Копаться в прошлом? Поучать: «Живи теперь правильно»? Или «Больше не совершай таких ошибок»? Да кто он такой, чтобы читать нотации?

Аудин признался, что в бытность Инквизитором он отправлял людей в церковные тюрьмы.

Скрывая эти факты, он постоянно спрашивал себя:

«Были ли они действительно виновны?»

Сейчас он был уверен, что нет.

Тогда ради чего их пытали и сажали за решётку?

Удивительно, но пока он говорил это вслух, его мысли словно раскладывались по полочкам.

Энкрид не сочувствовал ему, но он его слушал. Внимательно, не перебивая, ничего не упуская.

И от этого Аудину стало немного легче.

— Не похоже, чтобы Церковь прогнила по твоей вине, — констатировал Энкрид. Это не было утешением — просто логический вывод. Но Аудин не мог ответить: «Я тоже так думаю».

Даже если проблема была в самой Церкви, это не отменяло его собственных грехов.

И это было так похоже на самого Энкрида.

Все говорили ему, что это невозможно, а он просто заявил: «Я стану рыцарем», и жил согласно этому решению.

Аудин чувствовал то же самое, поэтому просто следовал за ним.

У каждого свой взгляд на вещи и свои жизненные ценности.

Энкрид не собирался менять чужие убеждения или винить других.

Если он попытается навязать свой путь другому, станет ли этот путь правильным для того человека?

Кто знает. Поэтому он и не пытался.

В конце концов, каждый живёт по своей собственной воле.

К тому же Аудин был не из тех слабовольных людей, кто меняет свои убеждения от пары чужих слов.

Будь он таким, он бы никогда не достиг нынешнего уровня мастерства.

Стержень, воля, решимость.

Без них невозможно преодолевать стены и двигаться вперёд.

Кстати, благодаря этому разговору с Аудином Энкрид вдруг нашёл решение проблемы, над которой ломал голову в последнее время.

«Твёрдость».

Действовать твёрдо и непреклонно.

Неужели он, уловив лишь проблеск нового таланта, начал торопиться?

Заметив, что сам Лодочник начал ему подыгрывать, не опьянел ли он от собственного мастерства?

В последнее время он пытался усовершенствовать свой «Волнорез» — технику, основанную на отдаче, — и постоянно натыкался на препятствия. Поскольку Энкрид владел множеством стилей, он инстинктивно пытался найти обходные пути.

Он даже пообещал себе разобраться с этим до возвращения в Бордергард, но сейчас понял свою ошибку.

Спешка — не всегда лучший путь.

«Мой метод не был ошибочным».

Просто на данный момент этот обходной путь ему не подходил.

Возможно, для кого-то другого он был бы идеален. Но у каждого свой путь.

Стиль «Волнореза» должен развиваться по своим собственным правилам.

Размышления о технике фехтования были для него привычным делом.

В лучах осеннего солнца они продолжили путь. В этот раз не упало ни капли дождя, так что прятаться в пещерах не пришлось.

По дороге они заехали в Зальтенбок. Там Энкрид слегка поразмялся в таверне с местным наёмником, который жаждал проверить себя. Кто-то узнал его, и вскоре к ним потянулись толпы зевак, местные чиновники и дворяне, наведывавшиеся и днём, и ночью.

— Вы ведь не станете рубить мне голову? — с дрожью в голосе спросил один из аристократов, покосившись на Рема.

Рем, конечно, вовсю пиарил себя на банкете, но слухи, похоже, остались прежними.

Убийца аристократов, который ненавидит дворян с детства и отрубает им головы, потому что они убили его родителей.

— Твою мать, с какой стати моих родителей должны были убить дворяне? Я вообще-то с Запада, там отродясь никаких дворян не водилось! — возмущался Рем.

Ему было обидно, но рубить головы стоящим перед ним дворянам он, конечно, не стал.

Бандитов по дороге не попадалось, но стоило им заметить скопление монстров или тварей, они не могли проехать мимо и обязательно заглядывали «на огонёк», чтобы размять мышцы.

— Отправляю вас к Господу! — орал Аудин, врываясь в битву.

Наблюдая за ним, Энкрид смог перенять пару полезных приёмов рукопашного боя.

Отличная практика. Настоящий бой и великолепный учитель прямо под боком.

Рем иногда ворчал, но для них это было обычным делом.

— Слушай, ты ж теперь вроде как рыцарь. Должен схватывать всё на лету! Аж бесит, как ты тупишь!

Если бы они сразились всерьёз, предсказать победителя было бы невозможно, но Рем не упускал случая высказать своё мнение.

И в чём-то он был прав.

Пережив все эти мелкие приключения, они благополучно вернулись в Бордергард.

После возвращения Энкрид возобновил свою привычную рутину.

Дни, наполненные тренировками и спаррингами.

Как и советовал Кранг: хорошо есть, хорошо жить и копить силы.

А затем Энкрид официально объявил о создании рыцарского ордена в Бордергарде.

— Орден Безумцев? Зачем вы выбрали такое название… — схватился за голову Крайс, но было уже поздно. Официальные бумаги были подписаны.

Новость разлетелась по континенту быстрее и дальше, чем они могли себе представить.

Основание нового рыцарского ордена? Никто даже не помнил, когда такое случалось в последний раз.

Вместе с этой новостью поползли слухи и о тех, кто составил костяк этого ордена в Бордергарде.

Слухи, старательно подпитанные усилиями Рема и Аудина.