Однажды на чудесном, прекрасно пошитом платье кто-то нашёл распустившуюся нитку. Хотя она располагалась в таком месте, куда никто обычно не заглядывает.

Через пять дней, рано утром, портного нашли повесившимся на заднем дворе. Незадолго до этого он сложил с себя полномочия, передав дела преемнику, и даже после смерти не оставил на траве ни пятнышка. Как ни посмотри, безукоризненное самоубийство.

Его никто не принуждал к этому, портной сам решил наложить на себя руки. И на его месте так поступил бы любой из работников и слуг семьи Эчевалрия. Они все до единого были мастерами своего дела и признавали только идеальные результаты, а старея, сводили счёты с жизнью. Фанатичное поклонение идее совершенства довлело над ними сродни проклятью.

— Человеческая природа такова, что за одной ошибкой, несомненно, последует другая, — негромко произнёс старший ключник рода. Его узловатые, изрезанные глубокими морщинами пальцы сноровисто застёгивали пуговицы на рубашке юного господина.

Мальчик слушал молча. На красивом симметричном лице не отражалось ни тени эмоций.

— Полагаю, нитка была не единственным поводом для самоубийства. Портному уже исполнилось шестьдесят два, он заметил, что руки слушаются не так, как прежде, и захотел уйти как можно скорее, чтобы досадные оплошности не оскорбили ваш взор. Господин, разумеется, в курсе. Собственно, он и набирает исключительно выдающихся личностей, чтобы вы выросли совершенным магом.

Мальчик слегка наклонил голову. Несмотря на нежный возраст, он превосходно знал, на чём вот уже многие поколения зиждятся порядки их дома. Розы со сморщенными лепестками мгновенно исчезали из ваз, теряющие чешую рыбки покидали аквариум. То же относилось и к людям.

— Мы живём и умираем, чтобы вы, юный господин, были идеальным. Прошу, не забывайте об этом, — в который раз напомнил старик.

Через два месяца ключника, старейшего работника Эчевалрия, нашли ровно на том же месте, что и портного. Перед смертью он оставил на столе в своей комнате записку, где говорил, что больше не может полностью разгибаться и держать спину ровно, поэтому берёт на себя дерзость принять яд.

Леонсио словно бы наяву увидел эти эпизоды из своего детства во всполохе огня, опалившем половину лица, попытался хохотнуть, скривился от дёргающей боли, а потом рассмеялся по-настоящему. Какое-то извращённое веселье распирало его изнутри.

«Так вот что значит утратить совершенство!»

Заполучив ожог, Леонсио встал в один ряд с увядшими розами, больными рыбами, портным с деревенеющими пальцами и ключником, страдающим спиной. Он опустился до позорного пятна на девственно чистой репутации великого рода Эчевалрия и должен был его покинуть.

— Лечись, Леонсио, я подожду, — сказал парень с атамом в обгоревшей руке, который в приступе глупого рыцарства без малейших колебаний заслонил собой другого ученика.

Внешность, одежда, манеры — всё в нём было лишено малейшего намёка на изыск. На фоне Леонсио, подобного мраморной статуе, сотворённой рукой величайшего мастера, этот парень в лучшем случае тянул на грубо обтёсанный кусок камня, лишь общими очертаниями напоминающий человека. Бездомный пёс, не имеющий никакого отношения к изяществу Эчевалрия.

Так почему Леонсио не мог отвести от него взгляд?

— Обойдусь, — ответил он с натянутой улыбкой.

Былое совершенство сгорело в ярчайшем пламени, однако Леонсио не переживал. Наоборот, больше не было причин исступленно цепляться за прошлое. Теперь он наконец-то мог заглянуть внутрь себя.

— Сморило тебя, Лео? — весело спросила Киириги.

Леонсио разлепил веки и обнаружил, что задремал на диване на базе в лабиринте.

— Вспоминал, как получил этот шрам.

— А-а, ясно. То-то ты на боевом взводе! — хохотнула эльфийка и скосила взгляд.

Штаны Леонсио стояли колом. Огромный член — дар с рождения — гордо смотрел в потолок. Нежно поглаживая его указательным пальцем, девушка с укоризной прошептала:

— Нельзя быть настолько верным. Чем впустую мечтать по нём, лучше бы нашёл себе пяток любовников и осчастливил их. Мы же маги, и не такого здоровяка в себя примем.

Леонсио резко шлёпнул её по руке.

Тряся ладонью, Киириги нарочито громко вздохнула.

— Зря. Ты даже не представляешь, как приятно думать о ком-то недосягаемом и при этом трахать другого.

— Мы называем это дурным вкусом, Киириги, — холодно откликнулся Джино, кинул взгляд на стену, где висели часы, тщательно протёр последний бокал и вышел из-за массивной барной стойки. — Нам пора. Опоздаем — Перси расстроится.

Леонсио высокомерно усмехнулся и поднялся с дивана.

— Это ничего не изменит. Перси победит, потому что я приказал ему.