Дата выхода оригинала: 31.01.24

---

Долгое время Элько не произносил ни слова, просто распластавшись на полу. А затем вдруг судорожно задёргался, пытаясь поднять голову.

Альфонсо с бесстрастным лицом кивнул, подавая знак отпустить пленника. Рыцари, прижимавшие Элько к полу, мгновенно разжали руки.

Получив немного свободы, он с трудом приподнялся и лихорадочно впился глазами в принца:

— Я делал всё это только для того, чтобы возвысить вас над всем Центральным континентом!

Альфонсо даже не дрогнул. Он лишь скрестил руки на груди и продолжил свирепо сверлить предателя взглядом.

— Это всё потому, что мы слабы! А Галлико — великая держава! — надрывно выкрикнул Элько.

В его единственном глазу снова стояли слёзы — уже не фальшивые, а настоящие, полные праведного гнева и отчаяния.

— У них есть порох, тяжёлая кавалерия, регулярная пехота! И главное — налоги там собирают посланники из центра, а не землевладельцы и какие-то воротилы!

В Этрурии сбор традиционных податей — таких как поземельный и подушный налог — доверяли местным феодалам. А вот за сбор относительно новых пошлин — например, на торговлю, проезд и хлопчатобумажные ткани — отвечали местные купцы и состоятельные люди, которых король нанимал в качестве откупщиков.

— Эта третьесортная страна, у которой не было ничего кроме полей, за короткий срок превратилась в сверхдержаву! Если мы не пойдём по их пути, то у нас не будет ни единого шанса!

Частные сборщики налогов забирали себе всю разницу, что оставалась после выплаты положенной суммы в казну, а потому бесчинствовали с особой жестокостью. Со временем статус королевского откупщика сам по себе стал колоссальной привилегией. Те, кто пытался урвать этот кусок власти, и те, кто уже дорвался до кормушки, наперегонки пили кровь из народа. Эту систему было просто невозможно сравнить с галликанской, где чиновник из центра приезжал, собирал фиксированную сумму без всякой личной выгоды и возвращался обратно.

Прим. перев.: идеализированная отсылка к талье (taille), прямому налогу средневековой Франции в том виде, в каком он был в 15 веке.

— Если мы не будем перенимать передовую культуру и не обзаведёмся стратегическим оружием, то Этрурия просто не выживет в войнах следующего поколения!

И Элько был прав: оборона страны действительно оставалась больной темой.

Главным стратегическим преимуществом Галлико был порох. Неспроста ходила горькая шутка, что битва за Йесак стала последним сражением эпохи холодного оружия. И хотя в Мавританской империи формулой пороха единолично владели южные элиты — а потому ему неоткуда было взяться в северных пустошах Йесака, — что будет, если война вспыхнет здесь, на Центральном континенте? Никто не станет экономить ресурсы, сражаясь за родную землю. В ход пойдёт всё.

— Я сделаю вас императором Центрального континента, Ваше Высочество! Императором, который объединит эти земли!

Глаз Элько полыхнул безумным огнём. Сама эта цель звучала как бред сумасшедшего — у Этрурии попросту не было военной мощи для таких завоеваний. Однако в выборе средств для её достижения Элько отнюдь не был безумцем.

— И для этого вы должны жениться на великой герцогине Лариессе!

Объединение Центрального континента через брачный союз… В этом и впрямь был смысл. План имел все шансы на успех.

Проблема заключалась лишь в невесте.

Услышав имя, о котором он уже успел забыть, Манфреди опешил и, не веря своим ушам, возмутился:

— Ты предлагаешь женить нашего принца на этой сумасшедшей бабе?! И это после всего, что было?!

Манфреди прекрасно помнил, как мерзко и навязчиво липла к принцу великая герцогиня Лариесса во время их пребывания в Галлико. Если уж и вступать в такой брак, то делать это нужно было тогда. Теперь же принц Альфонсо благополучно вырвался и из Галлико, и из Йесака, с триумфом вернувшись в Этрурию как лучший на всём Центральном континенте кандидат в мужья. Приплетать сюда Лариессу в такой момент было сущим бредом.

Однако Элько думал по-другому.

— Да, я всё прекрасно понимаю. Сама по себе великая герцогиня — ничтожество. Лошадиной мордой она под стать своим же скудным мозгам. Да достаточно поговорить с ней десять минут, чтобы прыгнуть с башни! Никогда меня не бесил кто-то так, как бесит она.

Жёстко припечатав Лариессу, Элько резко обернулся к Альфонсо:

— Но разве брак с любимой женщиной — это не роскошь для монарха?

Его речь была полностью логична, однако единственный оставшийся глаз лихорадочно блестел. В нём отражалось безумие.

— Разве это дело для наследника престола — гоняться за любовью, когда на кону стоят интересы государства?!

Любовь. Любовь, значит.

Элько вдруг забился в припадке истерического смеха. Он безостановочно хохотал, пока внезапно не ткнул пальцем в одну точку.

— Вот эта женщина! — истошно завопил он, указывая на черноволосую девушку.

Несмотря на внезапный выпад, Ариадна не отступила ни на шаг, встретив его обвинение холодным взглядом, острым, как бритва. Но эта стойкость, казалось, лишь ещё больше свела Элько с ума.

— Это сирена, которая погубит страну! — заорал он во всё горло.

Её чарующая фигура, весь её облик, даже то, как она сейчас хмуро смотрела на него — всё это казалось ему орудиями, которые дьявол собственноручно принёс из ада.

— Дьяволица! Ведьма! Коварная баба!

— Да что ты, чёрт возьми, несёшь?! — снова вмешался Манфреди.

Он чувствовал, что оскорблять графиню де Маре, тыкать в неё пальцем и вообще перекладывать на неё вину — в высшей степени неуместно. Но у него не хватало красноречия, чтобы чётко указать, в чём именно заключается абсурдность этих обвинений. Вместо этого Манфреди решил надавить на преданность родине:

— Галлико пытали тебя! Оставили калекой! Как ты можешь петь дифирамбы нашим врагам после всего, что они сделали?!

Услышав эти слова, Элько медленно обратил к нему свой безумно вытаращенный глаз. На секунду он замер, а затем истошно завизжал:

— Да, пытали!

Его словно прорвало. Он заорал так, будто собирался сожрать Манфреди живьём:

— И это изменило меня!

Элько стиснул челюсти так сильно, что у него едва не захрустели зубы. Каждое слово он выплёвывал с таким надрывом, словно харкал кровью.

— Я на собственной шкуре понял, что сила — это самое ценное в мире!

Он со всей дури ударил кулаком по полу.

— Мы должны обрести силу! Любой ценой!

Из его единственной оставшейся руки потекла кровь. Элько заходился в истерике, как загнанный в угол зверь.

— Нам нужна сила!

Он размахивал кровоточащей рукой в воздухе, и красные капли разлетались во все стороны, пачкая прекрасный белый мрамор королевского кабинета. Но Элько было всё равно.

— Никто не станет слушать слабых! Правят только сильные!

Элько продолжал содрогаться от рыданий, пока его не прервал принц.

— Этрусское королевство… обладает огромной внутренней силой, — медленно и тяжело произнёс Альфонсо. — Именно мы добились самых впечатляющих успехов в Йесаке. И все мы принадлежим Этрурии.

Принц говорил негромко, но его голос обладал поразительным свойством успокаивать души.

— К тому же наше королевство с древних времён владеет плодородными землями и веками остаётся под властью одной династии. — В его тоне звучала абсолютная уверенность. — Этрурия способна стать великой державой своими собственными силами.

Хотя Альфонсо говорил почти шёпотом, каждое его слово отчётливо разносилось по комнате. Сила, звучавшая в его голосе, мгновенно развеяла витавшую в кабинете растерянность и отсекла сомнения, уныние и чувство бессилия.

— Мы кто угодно, но слабыми нас не назовёшь, — мягко, словно ободряя остальных, добавил принц.

Слова Альфонсо принесли утешение рыцарям, но на Элько они подействовали иначе. Он перекосился, выкручивая свою единственную руку и искривлённый позвоночник. Это было жуткое зрелище — он напоминал кальмара, извивающегося на огне.

— Тогда почему?! — истерично завизжал Элько на пределе сил.

Перед его глазами промелькнуло прошлое. Пытки, подземелье, ледяной каменный пол, дубинки, плети, щипцы, вырывающие ногти, крики, слёзы, ярость, неминуемая смерть, невыносимая боль, животный ужас, холод, голод и, наконец, полное смирение.

— Почему тогда ты меня не спас?!!

На кабинет тяжёлым пологом опустилась кромешная, мёртвая тишина. Никто не мог произнести ни слова. Невозможно было отрицать жертву Элько.

Эту гнетущую тишину нарушил сам Альфонсо.

— Всё это… из-за моей собственной никчёмности.

Лицо принца исказилось от горького раскаяния. Если бы в то время он был любимым сыном короля и полноправным наследником, изменило бы это хоть что-нибудь?

— Я был слаб и бессилен. Я не смог уберечь даже одного своего подчинённого. Вся вина лежит только на мне.

Было бы правильнее отдать Ариадну — её жизнь и честь — на растерзание высшему свету, возложив всю вину за смерть герцога Мирея на Галлико?

Альфонсо медленно моргнул. Даже если бы он мог вернуться в тот день, он знал, что ни за что не пошёл бы на такое. А может, стоило самому признаться в убийстве герцога и отправиться в Галлико?

«Что я мог тогда сделать иначе?» — в который раз спрашивал себя принц.

Его широкая спина бессильно поникла. По этим сгорбленным плечам и склонённой шее Элько безошибочно распознал уязвимость своего господина.

— Нет! — не выдержав, истошно закричал он.

Альфонсо должен был стать безупречным мудрым королём, которому суждено было править всем Центральным континентом. Именно таким господином, сияющим командиром с полей Йесака и законным наследником престола Этрусского королевства, он и был для Элько.

Элько, ставший иссохшим и скрюченным калекой, вверил собственное «я» этому сверкающему идеалу. И теперь он не мог вынести вида своего склонившегося, уязвимого кумира.

Из-за увечий Элько не мог сменить господина, и всё, что ему оставалось, — это отрицать реальность.

— Я сказал, нет! — завопил он, яростно мотая головой, словно одно лишь это отрицание могло изменить прошлое. — Вы не сделали ни единой ошибки, Ваше Высочество! Вы с самого рождения благородны и безупречны… В вас нет ни единого изъяна…

Его тощее тело била крупная дрожь.

— Это всё из-за той женщины! — выкрикнул он.

Его единственная, иссохшая, как сухая ветвь, рука обвиняюще указывала на Ариадну де Маре.

— Это всё из-за той ведьмы! — захлёбываясь, Элько разразился потоком слов, половину из которых было невозможно разобрать. — Из-за тебя наш принц ослеп! Из-за тебя он не смог отделить личное от государственного и отверг великую герцогиню Лариессу — будущее нашего королевства! Из-за тебя мне пришлось тащиться в Галлико! Это ты, ты сеешь между нами раздор! А ведь я тот, кто должен был вести принца к вершине, кто сделал бы Этрурию первой державой Центрального континента! И вот так ты топчешь мою преданность!..

— Хватит, Элько. — Бернардино, который до этого момента не проронил ни звука, прервал этот безумный поток слов. — Прекрати. Ты жалок.

Элько отчаянно взвизгнул:

— Ты хочешь назвать мою преданность жалкой?!

— А разве её назовёшь чистой? — нахмурившись, отрезал Бернардино.

Он хотел добавить что-то ещё, но осёкся и бросил:

— Она с самого начала была для тебя недостижима.

Элько мгновенно понял, о ком речь, даже не дослушав фразу до конца. Его лицо залилось краской. Когда кто-то другой вслух озвучивает то, что и так вечно крутится у тебя в голове, достаточно услышать лишь первые слова — остальное мозг достроит сам. Но признать это вслух Элько не мог. Даже если бы от этого зависела его жизнь.

— Нет!!! — в отчаянии заголосил он. — Нет, нет, не-е-ет!!!

Он принялся с глухим стуком биться головой о мраморный пол. Слышать от постороннего человека, что все его великие жертвы не имели ничего общего с благородной верностью, было невыносимо.

Но Бернардино, который обычно отличался мягким нравом, на этот раз был безжалостен:

— Тебе очень хотелось верить, что тобой двигала чистая преданность. Но с высоты прожитых лет такие вещи видны насквозь. Это была... сердечная привязанность.

И только благородство Бернардино не дало ему произнести вслух слово «похоть».

Прежде чем Элько успел снова начать всё отрицать, Ариадна промолвила:

— Вот оно что…

Услышав её ясный, отчётливый голос, Элько побледнел и мгновенно замолчал. Все присутствующие в комнате повернулись к Ариадне.

Рыцари ожидали, что юная незамужняя графиня вспыхнет от стыда и гнева или расплачется. Но все их прогнозы не оправдались. Напротив, лицо Ариадны выражало глубокое облегчение, словно спал тяжёлый груз — загадка была, наконец, разгадана.

— Если бы это была просто преданность, вы бы посоветовали Альфонсо жениться на великой герцогине Лариессе, а меня сделать любовницей. Но вместо этого вы пошли на всевозможные безрассудные ухищрения, лишь бы полностью отрезать меня от принца.

Ариадна лишь во второй раз за всё время по-настоящему посмотрела на Элько — и не как на случайного кучера или доверенное лицо принца. Она видела в нём человека.

Элько задрожал. Её взгляд был ясным, но это было совсем не то, о чём он мечтал.

— В тот день, когда вы вызвались поехать в Галлико… вы сделали это только для того, чтобы обратить на себя моё внимание.

Услышав эти слова, Элько ошеломлённо уставился на Ариадну.

Неужели это правда?..

Он всегда считал, что вызвался из чувства вины — потому что посмел возжелать женщину своего господина. Это был самый честный ответ, который он мог выскрести с поверхности своего сознания.

Но так ли это было?

— Вы хотели остаться в моей памяти, — продолжила Ариадна.

Действительно ли я вызвался тогда только ради принца? Или она права, и я пошёл на это, чтобы навсегда запечатлеться в её памяти?

«Я смогу сделать для неё то, чего никогда не сделает её возлюбленный принц. Я буду лучше него, преданнее него, я буду лучшим мужчиной для неё».

Неужели я отправился туда просто из-за этой жалкой гордыни?

Это было юношеским безрассудством двадцатилетнего парня, поставившего на кон собственную жизнь. Тогда он не понимал, какую цену ему придётся заплатить, и уж точно не ожидал, что эта плата обернётся безвозвратной потерей.

Он искренне верил, что ему даже не нужно ничего говорить — она сама всё прочтёт в его сердце и оценит его жертву. И хотя он никогда не признавался ей в любви, в его голове неотступно звучало: «Раз я рискнул ради тебя жизнью, ты не только обязана заметить мою привязанность, но и ответить мне любовью. Ты должна отдать мне всю себя».

Когда же награда не пришла — когда он осознал, что это не просто отсрочка, что она не придёт никогда, и что его жертва так и останется всего лишь жертвой, — Элько сорвался окончательно.

Он просто… не любил её настолько сильно, чтобы принести такую жертву. Желание и любовь — это совсем разные вещи.

Элько открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Его голосовые связки словно заржавели, и из горла вырвался лишь жалкий свист.

Зато потрясённое бормотание Манфреди услышали все:

— Так вот почему ты так взбесился в тот день, когда графиня де Маре тебя не узнала?..

Элько обмяк и безмолвно осел на пол. Сейчас он напоминал иссохшие, лишённые всякой влаги корни мёртвого дерева. Нет, скорее корни, которые гнили с ужасающей скоростью.

Опустив голову, он тупо смотрел вниз. Но на самом деле он не видел ровным счётом ничего. Его единственный уцелевший глаз запал и смотрел бессмысленно, сделав его похожим на мертвеца.

— Элько…

Голос принца Альфонсо прозвучал жутко, неестественно низко.

Настало время вынести приговор.