Движимый любопытством, маленький Инь Цин, уверенный, что хорошо спрятался, какое-то время тайком подсматривал за Цзи Юанем. Однако чем дольше он смотрел, тем тревожнее становилось у него на душе, и в конце концов он не выдержал и бросился прочь.

Перепуганный, он не решился возвращаться к друзьям, с которыми вышел играть. А что делают дети, когда им страшно? Бегут домой, к родителям!

Так Инь Цин и поступил: запыхавшись, он примчался домой.

Семья его тоже жила на площади Тяньню, и хоть от павильона Цзюань их отделяло несколько углов и поворотов, по прямой было всего несколько сотен метров. Дом Инь представлял собой небольшой дворик с низкими стенами, с передним залом и задними комнатами. Просторный вестибюль разделяла лишь простая ширма, отделяя гостиную, место для занятий отца с сыном и проход на кухню. Весь облик главного дома говорил о зажиточной семье среднего достатка.

Инь Цин одним духом влетел во двор, с грохотом распахнул дверь и бросился в дом, напугав мать[1], которая как раз сидела за ткацким станком.

— Мама! Мама! Там был один господин… он… ха-а… ха-а… А потом тот господин и призрак… ха-ха… ха-а…

— Тише, не части! Скажи толком, что за господин?

Мать достала платок и принялась вытирать пот с лица Инь Цина.

— Сколько тебе лет, а речь до сих пор такая несвязная! — раздался строгий голос, и Инь Цин вздрогнул, сразу растеряв половину страха перед призраком.

— Папа… ты дома…

Он повернул голову и увидел отца, сидящего на стуле у окна с книгой в руках.

— Циньэр, господин Чжу и господин Чжоу рекомендовали твоего отца на должность директора новой уездной школы. Так что теперь ему не нужно ходить в дом Чжу частным наставником.

— Директор школы? Правда, папа? Когда ты начнёшь?

Эта новость привела Инь Цина в полный восторг.

— Ха-ха, конечно, правда. Потребуется ещё несколько дней, но ждать уже недолго!

Отец довольно погладил бороду.

— Когда придёт время, пойдём в школу вместе. И хватит целыми днями слоняться по улицам. Изучай классиков и труды мудрецов, добудь славу на государственных экзаменах — вот истинный путь!

— О-о-о…

На самом деле Инь Цин терпеть не мог учёбу, но возражать отцу не осмеливался.

В уезде Нинъань мест для учёбы хватало, однако в большинстве своём это были частные школы, которые держали старые учёные без выдающихся академических заслуг. Новая же школа считалась уже относительно正式的, престижным учебным заведением, уступая статусом лишь формальным академиям. К тому же она была рассчитана на младших учеников, тогда как академия — на старших. Многие семьи предпочитали учить детей в школе с малолетства, а затем, когда те подрастут, отдавать в академию.

Инь Чжаосянь, будучи ортодоксальным учёным, занявшим второе место на провинциальном экзамене, бесспорно считался лучшим среди учёных мужей Нинъаня. Он полагал, что его назначение главой школы — вещь совершенно естественная, и втайне гордился этим.

— Кстати, чего ты так паниковал только что?

Инь Чжаосянь отложил книгу и посмотрел на сына.

— Ах да, папа! В том павильоне Цзюань новый жилец. С виду — честный и добрый господин, но он разговаривал с призраком прямо…

— Тсс!!!

Мать тут же зажала ему рот.

— Что за чепуху ты несёшь?

Выражение лица Инь Чжаосяня стало мрачным. Хоть он и был человеком просвещённым и знал много такого, о чём простые горожане и не догадывались, разговоров о павильоне Цзюань он всё равно избегал. Уж слишком зловещим было это место.

Внезапно его осенила мысль, и он уставился на сына:

— Откуда ты знаешь?

— Ну… это… У этого господина плохое зрение. Он только что носил воду на площади у общественного колодца, и ведро опрокинулось. Я просто помог ему отнести воду обратно. Кто же знал, что он живёт в том самом павильоне Цзюань… — голос Инь Цина упал до тревожного шёпота.

— Ты заходил внутрь?! — нервно спросила мать. Днём-то, при солнце, войти в павильон ещё куда ни шло, но место было уж больно нечистым, а Инь Цин — слабым ребёнком. Родители не могли не разволноваться.

— Нет-нет, папа с мамой столько раз запрещали, разве я посмел бы? Я оставил ношу у дверей. Но когда я убегал, то обернулся и увидел: господин тот стоял сразу за двором и с кем-то разговаривал в пустоту. Он занёс воду во двор и снова вышел, и всю дорогу болтал — будто кто-то шёл за ним следом. И ещё говорил что-то жуткое, про жизнь и смерть. Я так испугался, что сразу побежал домой!

Закончив, Инь Цин испуганно и с любопытством спросил:

— Папа, как думаешь, призрак из павильона Цзюань ушёл вместе с тем господином?

У Инь Чжаосяня от этих слов мурашки побежали по коже, а мать снова зажала сыну рот.

— Всё, всё. Больше никогда не ходи туда играть. И никому на улице не болтай эту чепуху, понял?

— Да, понял!..

Мать обняла Инь Цина и погладила по голове.

— Муж, может, сходишь с Циньэр в Храм Городского Бога, поклонишься Лорду Чэнхуану? Глядишь, и отведёшь беду.

В конце концов, это был их сын, и Инь Чжаосянь не стал медлить. Иной упёртый учёный и высмеял бы россказни о сверхъестественном, но только не в случае с павильоном Цзюань — этот дом и впрямь внушал тревогу.

— Хорошо! После обеда отведу Циньэр в Храм Городского Бога воскурить благовония.

Несколько лет назад, во время обряда, один трясущийся старый буддийский мастер[2] обмолвился, что Городской Бог уезда Нинъань сдерживает зло. С тех пор жители площади Тяньню по праздникам и в Новый год исправно поклонялись ему.

. . .

Цзи Юань же вместе с дневным дозорным пересёк пол-уезда и наконец добрался до Храма Городского Бога на Административной аллее. Когда вокруг стало больше людей, они перестали болтать.

У шумного храма Цзи Юань заметил старика, стоявшего перед свечой с благовониями. Дневной дозорный поспешно шагнул вперёд и отдал честь:

— Господин Чэнхуан, господин Цзи прибыл!

Кругом сновали паломники, и Бог Старого Города лишь коротко кивнул офицеру. Тот, бросив «Я удаляюсь!», исчез так же быстро, как и появился.

Цзи Юань полагал, что встреча состоится в каком-нибудь уединённом уголке храма, но никак не ожидал, что Городской Бог явится прямо у входа в облике смертного старика.

Он смотрел на Бога с некоторым замешательством, но из-за его вечно полуоткрытых глаз было не понять, сосредоточен он или, напротив, рассеян. Со стороны он казался совершенно невозмутимым — точно древний колодец, чью гладь не волнует ни единая рябь.

Вокруг тела Городского Бога тоже витал лёгкий запах сандала, но куда более слабый, чем у четырёх главных чиновников прошлой ночью.

Городской Бог, в свою очередь, тоже изучал Цзи Юаня. С первого взгляда его глаза казались бесполезными, но двигался он совсем как зрячий. Слеп, однако без всяких помех, и лишь лёгкое замешательство выдавало его. Что ж, он точно не простой смертный!

Взаимное наблюдение длилось не больше пары секунд, а затем старик первым нарушил тишину:

— Глава уезда Нинъань, Городской Бог Сун Шичан, благодарит господина Цзи за великую справедливость и помощь в искоренении зла!

Увидев, как старик кланяется, сложив руки, Цзи Юань не дал себе поддаться ложному чувству безопасности. Перед ним стоял Городской Бог, важная фигура среди духов и божеств, так что он поспешно ответил тем же, мысленно приказав себе быть ещё почтительнее старика.

— Лорд Городской Бог, мне, право, неловко. Я лишь применил пару скромных приёмов и случайно помог главным чиновникам. Ничего особенного!

— Ха-ха-ха, господин Цзи слишком скромен. Я знаю, что вы ещё не ели, и заказал лёгкий стол в здании у храма. Пойдёмте, поговорим. Прошу! — старик жестом пригласил Цзи Юаня.

Цзи Юань быстро изобразил ответный приглашающий жест, не смея ни отказаться, ни придумывать отговорки.

— Лучше уж подчиниться, чем проявлять неуместную гордость![3]

Он смотрел на оживлённую площадь перед храмом, на вереницы людей, входящих и выходящих, чтобы поклониться Городскому Богу. И оттого, что сам Бог стоял сейчас рядом с ним, Цзи Юань нервничал ещё сильнее, чем в момент прибытия.

«Расслабься, не напрягай ноги…»

Если бы кто-то увидел, как глиняные статуи в храме вдруг оживают и спускаются для беседы, он, наверное, сразу понял бы, что сейчас творится на душе у Цзи Юаня.

[1] — В оригинале MTL перевёл «阿娘» как «тётя», но в китайском это слово означает «мама» (阿 — приставка при близком родстве, 娘 — мать).

[2] — 法师 (фаши) — буддийский монах, овладевший сутрами; ранее в некоторых переводах передавалось как «маг».

[3] — Цзи Юань говорит «конечно, я пойду», опуская формальный протест ради вежливости.