Когда она, провалившись в сон, точно в обморок, открыла глаза, за окном предрассветная густо-иссиня-чёрная тьма струилась, будто марево.

Тихо глядя за окно и лёжа на боку, она погладила руку мужчины, что обвил её руками и ногами и спал, крепко её обнимая.

Кожа мягкая — не то что заскорузлая от мозолей ладонь. Она осторожно, будто лаская, провела по отчётливо проступившим венам и мышцам.

А ведь говорил, что выезжают на рассвете… И снаружи, и внутри — всё здание было тихим, точно погрузилось в глубокую воду. Нашарив в редеющей тьме, она проверила время.

Под руку попался его телефон. На тускло горящем экране время едва перевалило за четыре утра, а белая луна ещё висела где-то у верхушек деревьев.

Она повернулась и оказалась к нему лицом. Стоило ей вытянуться и обнять его, как его дыхание чуть сбилось.

— Проснулась?

Когда она, прижавшись к нему обнажённой кожей, прошептала это, он с томным выдохом открыл глаза. Глаза, точно холодная луна. Студёные и чёрные.

— Мне снился хороший сон.

— А я спала без всяких снов.

Соль Ип скользнула вверх по его руке, обхватила ровный, точёный подбородок и зарылась в тёплые объятия.

Мягко и тепло. Совсем как в гнезде.

Прижавшись губами к её лбу, он, не выпуская её, перекатился и лёг навзничь, глядя в потолок. Когда лежавшая на нём девушка приподнялась, отвердевший член вжался в её лоно, липкое от семени, что он изливал в неё всю ночь.

— М-м-м…

Он смочил губы и слабо улыбнулся.

— Ещё разок?

— Потому что какое-то время будет нельзя?

— Моя милая говорит страшные вещи. Стоит тебе отдать распоряжение — и я тут же тронусь. Так что… хочешь поскорее со мной увидеться — разделайся с делом побыстрее.

— Ха… Может, и правда?

Шорох постели слой за слоем впитывался в тишину.

Ухватив её за талию, он с озорным лицом мягко качнул бёдрами. И тогда её таз сам собой задвигался вперёд-назад.

Прикусив нижнюю губу, она задрожала плечами. А ведь не думала, что так распалюсь.

Наслаждение накатило — до того лёгкое, что не назвать иначе как легкомысленным, готовым вот-вот вспорхнуть. Клитор тёрся о толстый, бугристый член, и рассудок вмиг помутился.

Задрожав губами, она запрокинула голову и по собственной воле принялась двигать бёдрами. Ей хотелось без памяти дразнить то место, где скопилось наслаждение, и дойти до самого его предела.

— Ха, и откуда столько сноровки?

Похабно прошептав это охрипшим голосом, он обеими руками стиснул её грудь. Мягкая плоть выступала между пальцев и упруго набухала.

— М-м-м…

К обильно смоченному вытекшей влагой лону прибавилось жгучее ощущение, и, стоило ей качнуться вперёд, как толстый член вмиг завладел трепещущим входом лона.

— А-а!

Тихо колыхавшееся наслаждение обернулось свирепой волной и накрыло её. Дыхание застряло в горле.

Иссохшее тело увлажнилось, и там, где прошлась его рука, оставались отметины. Глядя на мужчину, что смотрел на неё снизу и, опьянённый упоением, качался под ней, она почувствовала, как по коже пробежал жуткий озноб.

Покрасневшие веки, язык, что время от времени скользил по увлажнившимся губам. И всё то, что стискивало её кожу, было для неё нестерпимым возбуждением.

Хочу его. Хочу над ним власти — чтобы эти глаза, этот взгляд не отрывались от меня, не отдалялись.

Ей казалось, будто внутри неё что-то раскаляется сверх всякой меры — будто она сжала в руке ком жара, зная, что обожжётся от прикосновения, и всё же не в силах отнять руку.

— Кх…

Ах…

А может, и я начинаю тебя любить.

Нью-Йорк.

Она и подумать не могла, что головной офис «Валентайн Дэй» окажется не на окраине Бруклина, а в самом сердце Манхэттена.

Щёки её, упрятанной в толстый пуховик и натянувшей меховой капюшон, раскраснелись. Прибыв из страны лета в мир зимы, будто перескочив осень, она чувствовала себя странно.

К тому же над Манхэттеном небо потемнело, будто вот-вот пойдёт снег. Сплошь затянутая облаками погода, слабая сырость в сухом воздухе. Воздух был мутным, а разноголосые звуки, сливаясь в шум, обрушивались на неё.

Всё было чужим — будто она стала деревенской мышью, перебравшейся в столицу, в Сеул.

Смешно, право. Уметь начертить в голове координаты всего мира — и ни разу по-настоящему не вздохнуть ни в одном из тех мест.

Но сейчас нью-йоркский воздух был до того холоден и студён. Стоило выйти из машины, как изо рта белым облачком повалил пар, а люди в чёрных костюмах, точно муравьиный рой, обступили их. Едва они вышли, их обступили плотной стеной, словно охраняли какую-то знаменитость.

В руках у них были иссиня-чёрные зонты — сочетание, что весьма шло До Чжэ Гёну в кашемировом пальто коричневого цвета.

— Не отпускай руку.

— Ага.

От дороги до здания, через тротуарную плитку, — около десяти метров. И на этом отрезке казалось, будто на них устремлены все взгляды мира.

Стоило тяжёлой стеклянной двери отвориться, как их встретил вестибюль, полный мягкого аромата кофе. Снаружи внутрь заглянуть было нельзя, но света хватало, и люди, с виду обычные служащие, как ни в чём не бывало сновали по залу.

Он легонько стряхнул снег, что скопился на шапке растерянно озиравшейся девушки, и мягко обхватил её покрасневшие щёки.

— Вот оно. То самое пресловутое чёрное предприятие [1]. Ну как, первое впечатление?

[1] Чёрное предприятие (블랙 기업, от яп. «буракку кигё»): жаргонное название компании, беспощадно эксплуатирующей сотрудников. До Чжэ Гён иронично называет так «Валентайн Дэй».

Просто — здесь пахло иначе, чем в Корее; так, наверное, стоило сказать. Её сполна охватило чувство, что она попала на чужбину.

— Необычно… Похоже по ощущению на курорт на острове. И будто из фильма. А где твой дом?

— Что значит «твой» — наш дом. Перейдём с двадцать седьмого этажа. Там есть соединительный переход.

— Ага.

Ответ прозвучал сдержанно, но в её голосе проступало затаённое напряжение.

Высокие потолки; за коротким вестибюлем, какой она видела лишь в кино, открывался офис, полный людей, а лифт был устроен так, что к нему приходилось идти через центральную лестницу. От этой особой атмосферы, разительно непохожей на новые здания Кореи, сердце её забилось.

— Пойдём.

Не успел он договорить, как улыбка сошла с лица Чжэ Гёна. Сейчас это был не До Чжэ Гён, а Роуэн Валентайн. И Мок Чу Ён с Сэтом Вейном тоже, с более спокойными, чем обычно, лицами, шли, рассекая тянувшиеся к ним — вроде бы равнодушные, а на деле цепкие — взгляды.

Она снова и снова прокручивала в памяти разговор, что был у них перед самым отбытием с острова.

«Сколько это займёт?»

«Я же сказал. Укажешь — и я тронусь тут же.»

«Уверен в себе?»

«Моя милая ждёт дома, глаз не смыкая, — как же не поспешить домой с работы.»

«Аж коробит от такого. И то, что я назвала тебя оппа… просто забудь.»

«А ведь, кажется, записалось.»

«Ах, ну честное слово!»

«Куплю кольцо.»

На эти слова, брошенные ей, пока они поднимались по трапу частного самолёта, она не нашлась что ответить. Лишь глубоко вдохнула и пристально посмотрела на его лицо снизу вверх.

«Разумеется, ответа я и не жду.»

Он держался как ни в чём не бывало, и она так и не смогла оправдаться — что молчит не оттого, что ей это не по душе, а оттого, что слишком поражена.

Весь полёт он был таким же, как всегда, а вот она терзалась. Мысли копились и копились.

Эти раздумья длились, пока он не подал ей толстый пуховик, и тянулись до самой этой минуты — до того, как она собралась ступить в лифт.

Под устремлёнными на их компанию взглядами, в атмосфере странного напряжения, она тихо посмотрела на их сцепленные руки и вдруг ответила.

— Согласна.

Отчётливая корейская речь. На её голос все навострили уши. А вот понявшие корейский Чжэ Гён и Мок Чу Ён недоумённо на неё уставились.

— Только вот бриллианты я не люблю.

Она шагнула в подошедший лифт, будто спасаясь бегством. Жар, начавшийся с загривка, вспыхнув, разлился до самых кончиков пальцев на ногах. Было горячо, точно её обдали маслом и подожгли.

Взглянув сверху на кончики её ушей, покрасневшие сильнее спелой вишни, он прыснул, сдерживая смех.

В тот же миг все, застыв, точно лёд, уставились на До Чжэ Гёна. Их изумление было таким, что и уточнять не требовалось.

Роуэн Валентайн улыбнулся.

Кто-то выдал восклицание с примесью сленга. Соль Ип от смущения прошла в самую глубь лифта. Тогда те, кто собирался войти вместе с ними, остановились и остались ждать снаружи.

Когда она обернулась, До Чжэ Гён уже жал на кнопку закрытия дверей и тянул к ней руку.

Безымянный палец на левой руке.

Вот на него и надену.

Вместе с тихим шёпотом его рука обвила её талию, и она утонула в огромном пальто. Уткнувшись лицом в рубашку, от которой едва уловимо пахло парфюмом, она моргнула.