— П-простите… После того, как вы помогли мне, я вела себя так неблагодарно…

Прошло немало времени, прежде чем монахиня, наконец, перестала плакать и, словно испытывая глубочайший стыд, обратилась ко мне с извинениями.

Пусть мою грудь и искололи десятки ударов от её слов, в данной ситуации жертвой была явно она, а не я.

С трудом проглотив заслуженный укор, я тихо ответил:

— Нет… Не переживайте. Скорее, это я должен побла… Извиниться…

Чуть не сорвалось «поблагодарить».

Настолько бесценным и благодатным был опыт, который она мне подарила.

Отныне, какие бы трудности и испытания ни ждали меня впереди, я был уверен: стоит лишь вспомнить священную мягкость её кожи, осевшую в моих ладонях, и я с лёгкостью преодолею любые невзгоды.

Аминь.

— Вот видишь, Бигтим. Я же говорил, что это недоразумение.

— М-да…

Хотя все подозрения уже развеялись, Бигтим ещё какое-то время смотрел на меня с недоверием.

Обнажённая женщина, рыдающая в отчаянии. Мужчина в лёгкой одежде, выслушивающий её упрёки.

Да ещё и в закрытом помещении.

Если учесть все эти факторы, то, возможно, и нельзя винить Бигтима за то, что он смотрел на меня таким растерянным взглядом, не зная контекста.

Но он, лучше кого бы то ни было, знал, что уж я-то точно не способен насильно осквернить женщину. В конце концов, он поверил мне.

— Кстати, где это ты пропадал? Ты же сказал, что просто осмотришь окрестности?

— ……

— А? Говоришь, проверял безопасность и заодно стирал следы крови монахини в коридоре, на случай если кто-то попытается выследить нас? Ну, тогда понятно, почему задержался.

— ……

Эта продуманность и аккуратность, в которых не было и следа его обычно безрассудной сестры.

Умение без единого лишнего слова развернуть целый отряд упёртых инквизиторов.

Я невольно восхитился, и Бигтим в ответ тихо кивнул.

— П-простите, если это нескромный вопрос… но к-как именно вы общаетесь?..

Монахиня, заворожённо наблюдавшая за нашим диалогом, внезапно прошептала мне этот вопрос на ухо.

Сначала я недоумённо наклонил голову, но, подумав, понял её замешательство.

Люди, не знакомые с Бигтимом, часто ошибочно полагают, что он вообще не способен к общению.

Конечно, нельзя отрицать, что он куда молчаливее и застенчивее своих сверстников, но с теми, кого он знает достаточно хорошо, он мог быть даже болтливым.

Если приглядеться к его губам сейчас, можно заметить, как он беззвучно, чуть тише лёгкого ветерка, излагает свои мысли.

«Дядя… То, что произошло сегодня, ни в коем случае не рассказывай сестре. Если она узнает, этот человек может умереть».

Вот что он сейчас говорил.

Кстати, и мне потребовалось немало времени, чтобы научиться понимать его.

Но к тому моменту, как я осознал это, я уже мог свободно с ним общаться, так что точный срок назвать сложно.

— Монахиня, видите ли…

Именно в этот момент.

Когда я уже собирался объяснить ей, как понимать Бигтима, он вдруг схватил меня за плечо и снова что-то сказал.

— ……

— Ч…что?.. Серьёзно?..

— Э?.. Вы сейчас тоже что-то говорили?.. Я… я ничего не услышала…

◈◈◈

Бэлтейн переживала хаос такой силы, с которой никогда прежде не сталкивалась.

Причины были множественными.

Уже одного того, что священник обнаружил часть её тайных желаний, было достаточно, чтобы голова пошла кругом.

Но беды сыпались на неё одна за другой, не оставляя ни секунды на передышку и не позволяя собраться с мыслями.

Мужчина сказал, что материалы, необходимые для осуществления её желаний, лежали на столе в её кабинете.

Этого не могло быть.

Ведь Бэлтейн хранила эти документы в секретном сейфе, куда никто не мог добраться.

Если бы он обыскал весь кабинет и нашёл их — ещё куда ни шло. Но чтобы они просто лежали на столе? Это было немыслимо.

Кто-то определённо подложил их.

Но кто именно — оставалось загадкой.

Это не могли быть инквизиторы.

Если бы они уже раскрыли её преступление, документы были бы уничтожены ещё до того, как мужчина зашёл в кабинет, а сама Бэлтейн к этому моменту уже красовалась бы на центральной площади с отрубленной головой.

То, что для суда над ней — за преступление попытки лишить Святую её силы — прислали не паладинов, а инквизиторов, доказывало:

Да, часть её плана раскрыли, но не весь замысел.

Однако сам факт утечки информации был неоспорим.

Тот, кто раскрыл её планы, и тот, кто передал часть документов инквизиторам, — скорее всего, были связаны.

Так Бэлтейн, сквозь пелену неизвестности, пыталась восстановить картину произошедшего.

Но сейчас её мысли занимало не это.

М-меня трогали…

Она понимала, что сейчас не время для таких бесполезных размышлений.

Что мужчина совершил эти действия лишь потому, что у него не было другого выхода, чтобы спасти её.

Она понимала это разумом.

Но тех ощущений, что въелись в её тело, было не так просто стряхнуть холодной логикой.

Ведь Бэлтейн никогда в жизни даже не прикасалась к себе так, как это иногда делали монахини в монастыре.

Её незрелое тело, никогда не знавшее сладострастия, оказалось беззащитно перед такой внезапной атакой.

Возможно, виной было её собственное высокомерие.

Она, привыкшая постигать десять вещей, едва узнав одну, уже теоретически изучила всё, что касалось плотских утех, и потому считала их чем-то несерьёзным.

Именно эта самоуверенность и привела её к такому краху.

Было невыносимо.

Стоило закрыть глаза — и перед веками вставали те самые непристойные картины, ещё больше запутывая и без того смятённые мысли.

Мощное, твёрдое тело, так непохожее на её собственные изящные изгибы.

Густой запах пота, который, как ни странно, не вызывал отвращения.

Мускулистые руки с выпуклыми венами.

Выдающийся кадык — отличительная черта мужчины.

Глухой голос, скользящий по ушам.

И та огромная сила, что с лёгкостью подавляла все её отчаянные попытки сопротивляться.

Для невинной девы, никогда даже не державшейся за руку с мужчиной, это было испытанием свыше сил.

Теперь Бэлтейн во всей полноте осознала, насколько абсурдным было её предложение — отдать своё тело в обмен на то, чтобы он остался со Святой.

И одновременно в голове не прекращались мысли:

А что, если бы он, поддавшись низменным желаниям, продолжил бы свои действия? Что стало бы со мной тогда?

Раз уж она сама заявила, что станет его собственностью, то любые её последующие слёзные протесты были бы тщетны.

Всё тело содрогнулось от незнакомого чувства, поднимающегося из глубины живота.

«Наверное, это страх», — поспешно заключила Бэлтейн.

Часть тела, которую она бесчисленное количество раз касалась сама, купаясь.

Та, что привлекала ненужные взгляды, мешала в любой позе, иногда застревала в одежде, а порой, если не придерживать её руками при беге или спуске по лестнице, непристойно тряслась.

Теперь же мужчина обращался с этим постыдным местом так, будто демонстрировал единственно верный способ обращения с ним — грубо и по своей воле.

И даже слёзы, которых она не проливала столько, что уже забыла, когда это было в последний раз, теперь выступили на глазах.

До чего же я опустилась…

Если бы не миссия вернуть сестру к нормальной жизни, Бэлтейн, возможно, уже выбросилась бы в окно от стыда.

Но она твёрдо решила:

Этот ужасный провал будет исправлен в ближайшем будущем.

Именно в этот момент мужчина, схватив её за плечи и придвинув серьёзное лицо прямо к её лицу, спросил:

— Монахиня. Нам нужно переместиться в безлюдное место. Вы сможете встать сами?

— …Что?

Ик!

Тихий звук милой икоты вырвался из её сжатых губ, разносясь по тихой комнате.